Черное и белое



Глава 1


Гриффиндорцев часто ругают – догадайтесь кто – за неумение различать оттенки и полутона, за деление мира на черное и белое. А что же делать, если это действительно так? Деление, я имею в виду, а не неумение различать. Хотя и это тоже. Может, наоборот, надо корить тех, кто видит все только в радужных переливах или в градациях серого? И не понимает, что мир по самой своей сути, по определению черно-бел. Как та больничная палата, в которой я провела долгие месяцы – ослепительно белые стены и потолок, даже мебель белого цвета, а пол выстлан черно-белой зеркальной плиткой. Как шахматная доска. Всегда ненавидела шахматы, особенно магические, а тут – словно вновь стала пешкой в чьей-то партии, неспособной самостоятельно двигаться, что-либо предпринимать до тех пор, пока не придет кто-то посторонний и не передвинет меня на другую клетку.

Разве могла я когда-то подумать, что все так выйдет? Что я, свободолюбивая, независимая и – чего уж греха таить – вздорная и неуступчивая, в один момент окажусь на неопределенное время прикованной к больничной койке, полностью зависимая от чужих людей и без малейшей надежды на улучшение? Вот только не нужно так всезнающе усмехаться и кивать. Этого нельзя было предугадать. Пожиратели здесь ни при чем. Беллатрикс Лестранж к тому времени уже два года как была мертва. Темный Лорд тоже.

Банальная автокатастрофа. Семейный пикник за городом, закончившийся трагедией на обратном пути. Иногда я думаю, что если бы я не приехала тогда на каникулы домой, то ничего бы и не произошло. Значит, это я беду накликала? Говорят же – ведьма к беде. А уж тем более – в доме и в семье.

В те самые первые недели, когда я смотрела в покрасневшие от слез глаза матери, мне постоянно в ее взгляде чудился упрек – за то, что не предусмотрела (но кто же знал? – а я всегда была так слаба в Прорицаниях!), за то, что не среагировала мгновенно (все произошло настолько быстро, что я растерялась, а потом… потом было поздно; хотя, теоретически, в первый момент я еще могла успеть аппарировать вместе с отцом). Вот такая я горе-волшебница. Так и получилось, что из нас троих, находившихся в машине на Кенсингтонском шоссе в тот роковой день, почти не пострадала только мама, сидевшая на заднем сидении. Отец погиб на месте, я осталась калекой.

Наверное, поэтому мама приходила так редко – чтобы не смотреть лишний раз в глаза причине всех своих несчастий. А может, виной всему мое измененное восприятие и то, что время текло иначе – оно практически остановилось в белом безумии изолированного бокса, куда меня поместили после операции. Куда меня возвращали после каждой из n, стремящегося к бесконечности, операций, которые я перенесла. Возможно, мама просиживала возле меня целыми днями, когда я была без сознания, а я этого и не помню – просто не могу помнить. Точно также как и сознание, одурманенное наркозом, не могло зафиксировать ее присутствие. А время с момента моего пробуждения до ее следующего прихода было наполнено такой нестерпимой болью (ибо блокаду мне ставили далеко не каждый день, чтобы не привыкала), что казалось, что между двумя этими событиями пролетали века.

Она садилась возле меня и принималась рассказывать о том, что творилось за пределами моей камеры пыток. По вполне понятным причинам я не присутствовала на похоронах отца (сомневаюсь, что я вообще в то время была в сознании). Мама рассказала мне, как все прошло, где именно его похоронили, кто был… и даже показала несколько фотографий. Не понимаю! Никогда не смогу понять тех, кто запечатлевает на фотопленке траурную процессию! Зачем??? Ведь это не свадьба, снимки с которой будут заботливо помещены в один альбом, чтобы потом с гордостью демонстрировать всем желающим. Стараясь избегать моего взгляда, мама рассказывала мне, что из прежнего коттеджа пришлось съехать и снять домик попроще, что в одиночку управлять клиникой невыносимо тяжело, и она едва справляется. А потом – вот это было точно даже по меркам моей временОй бесконечности – она стала приходить еще реже, а длительность ее визитов все сокращалась. Кажется, это произошло после пятой операции. А может, после шестой. Впрочем, деньги на мое лечение она продолжала исправно перечислять, несмотря на финансовые затруднения. Или это был Гарри? Кто их теперь разберет, спустя столько времени? Но это было бы вполне в его духе.

А еще два-три месяца спустя после изменения графика маминых посещений, я узнала, что она встречается с молодым зубным техником из ее же клиники. Он на двенадцать лет был младше ее, ему был тридцать один год (внезапно меня осенило, что Снейпу было столько же, когда я поступила в Хогвартс – и сразу же данный возраст перестал мне казаться молодым) и он был сирийцем – из хорошей, но небогатой семьи; родился в Англии и мечтал когда-нибудь открыть собственную практику.

Сейчас я к этому отношусь куда более спокойно – есть смягчающие обстоятельства – а тогда для меня это был шок. Конечно, я не знала, как на самом деле жили мои родители, ибо, начиная с одиннадцати лет, я видела их всего два месяца в году, да и то не всегда, потому что последние годы учебы, едва пробыв дома неделю, я уезжала в Нору, к Уизли. Или на Гриммаулд Плейс. Если у них и были какие-то разногласия, то мнится мне, что в моем присутствии они вполне их могли скрывать, тем более что срок для притворства был недолгий. Потом год, который они провели в Австралии, не помня, кто они такие. Как знать, не я ли тогда своим вмешательством в их память и жизнь все испортила? Возможно, этот год, прожитый ими без прошлого, с чистого листа, что-то между ними изменил, а они впоследствии не стали ставить меня в известность? Когда же я поступила в Королевскую Академию Магии (интересно, а сама королева знает, что ее именем названо волшебное учебное заведение?), я вся отдалась новой жизни и к родителям наведывалась еще реже. Лучше бы я и вправду не приезжала домой на те каникулы!.. Во всяком случае, отца уже не вернешь, а мама не только не отреклась от Муханнада, но даже привела его ко мне в больницу, чтобы познакомить нас. Они потом поженились, кстати, а сейчас ждут ребенка. А тогда в моем сознании пульсировала лишь одна мысль, причиняющая нестерпимую боль: «Как она могла, как она посмела предать отца?!» То, что полгода – период глубокого траура – уже прошло, мною успешно игнорировалось. Мне так было удобнее.

Иногда, когда я оглядываюсь на те события, мне приходит в голову, что сорок три года – ровно столько было маме, когда она очертя голову бросилась в эту связь – это вообще не возраст. Невысокая, смуглая, стройная, с пышной копной каштановых волос и пронзительными голубыми глазами – мне кажется, столь молодо она никогда не выглядела при отце, даже когда ей было двадцать шесть (просто себя и окружающих я более-менее помню лишь с момента, когда мне исполнилось четыре). Впрочем, это я сейчас такая умная и великодушная, а тогда я действительно сочла это форменным предательством меня и папы, у меня руки чесались запустить непростительным в этого… араба; я кричала, плакала, проклинала, швырялась постельными принадлежностями и медикаментами, до которых сумела дотянуться на тумбочке рядом с кроватью – в общем, вела себя настолько неподобающе, что медперсоналу стоило больших усилий усмирить меня, несмотря на то, что я была парализована, и вкатать мне лошадиную дозу успокоительного. Тем более что и печальные последствия имелись – пока я дергалась в их руках, хрупкая хрящевая ткань, начавшая стягивать мои переломы, не выдержала такого накала эмоций и физического напряжения, и последняя проведенная операция пошла насмарку. Это еще если не говорить об открывшемся кровотечении. Глупо, правда? Но в меня как будто вселился бес. Никогда не отличавшаяся непредсказуемыми перепадами настроения и не слывя избалованной, я вдруг стала невыносимо капризной и взбалмошной. Апельсиновый сок, принесенный мамой, казался мне слишком приторным, ароматные яблоки из сада Уизли – слишком кислыми. Яркая шевелюра Джинни выглядела раздражающе ярко и неуместно на фоне белых стен. Рон так по-идиотски переминался с ноги на ногу на пороге, не решаясь войти, но не смея под грозным взглядом Гарри сбежать. Какого черта они его вообще сюда притащили? И так все ясно. Или они воображают, что мне приятно, когда на меня, такую жалкую и раздавленную, приходят посмотреть как в зоопарк? Да еще и друзей с собой приводят. Только и того, что не тычут пальцами. А каково мне осознавать, что вот сейчас, одарив меня на прощание жалостливыми взглядами и дежурными «Гермиона, вот увидишь – все будет хорошо!», они покинут меня, чтобы раствориться в солнечном свете, гуле сотен машин и людских голосов и восхитительной суете лондонских улиц? А я останусь здесь, пригвожденная, словно бабочка в коллекции натуралиста, обреченная проводить бесконечные часы, вперив взгляд в осточертело белый потолок или, наоборот, разнообразия ради в тысячный раз пересчитывая черные плитки в шахматке пола и вспоминая все партии, проигранные в школьные годы Гарри Рону. В особенности ту, на первом курсе, от которой зависели наши жизни и, как нам мнилось тогда, судьбы магического мира. Мне казалось, стоит закрыть глаза, как я тут же услышу душераздирающий скрежет, с которым шахматная фигура королевы передвигается по игровому полю, лязг громадного меча, вынимаемого из ножен, и свист рассекаемого им воздуха, когда он опишет полуокружность по направлению к моей голове… А я лежу, распластанная на этой койке, и ничего не могу сделать перед лицом явной или мнимой опасности. И даже волшебную палочку из-под подушки удается достать далеко не с первого раза – но этого оказывается достаточно для того, чтобы окончательно проснуться и сообразить, что это был всего лишь кошмарный сон.

Конечно же, вы спросите, а почему я предпочитала образ жизни полу-овоща своему излюбленному занятию – чтению? Как вам сказать… А много вы начитаете, когда сначала вы вообще Бог знает сколько времени не приходите в сознание, потом приходите в себя от боли, потому что выдающиеся светочи медицинской науки решили больше не давать тебе обезболивающего, чтобы не вызвать привыкания. Именно тогда я узнала, что Круцио еще не самая страшная вещь на свете. Круцио – это несколько секунд или минут, во время которых ты даже можешь провалиться в спасительный обморок, если повезет. А затем все прекратится. В конце концов, мучить тоже надо уметь – не каждому это дано. А тут – часы, перетекающие в дни, недели и месяцы, когда ты уже практически сходишь с ума, когда голос уже давным-давно сорван от крика и даже сиплый шепот дается с трудом, когда в сознании держит именно боль, и нет никакой возможности прекратить ее, потому что ее источник в тебе. Когда дежурный врач, не выдержав твоего обезумевшего взгляда, все же делает тебе инъекцию, и ты погружаешься в спасительное забвение сна, где нет ни шорохов, ни образов, а только долгожданный безликий покой, а наутро – или через несколько дней? – проснувшись, ты узнаешь, что его уволили за самоуправство в отношении лечения тяжелобольного. «Тяжелый больной» – это ты. Когда боль постепенно начинает отступать, ты вдруг понимаешь, что и это еще далеко не все. Потому что тебя сращивают и вновь ломают, а потом снова собирают по кусочкам и сращивают, раз за разом проводя через все круги ада, раз за разом уменьшая твои шансы выйти отсюда на своих ногах. Потому что каждый раз что-то идет не так и никто не может толком объяснить, что именно. Потому что я – когда ловлю на себе очередной брезгливый взгляд Рона (ну зачем Гарри и Джинни все время его сюда таскают?) – понимаю, что в данный момент меня волнует вовсе не его отношение и даже не то, что я выгляжу немногим лучше трупа, и я бесконечно рада (хоть это и кощунственно звучит), что беда, случившаяся со мной, перечеркнула саму возможность наших отношений. Потому что будь мы до этого вместе, я бы не вынесла его предательства. Ибо это самое настоящее предательство. И не надо его оправдывать, что, мол, мальчик молод и впечатлителен. И на дух не переносит атмосферу больничных палат. Мы прошли войну в куда более нежном возрасте. А это что-нибудь да значит.

Да… Так почему я не читаю? Да потому что, во-первых, сначала мне не рекомендовалась никакая нагрузка (как, впрочем, и сейчас) – в том числе и на глаза, а во-вторых, потому что нечего читать. Модные журналы и бульварные романы – чтиво, которое проще всего достать в больнице – были не по мне. Медицинский справочник по травматологии, предложенный доктором Кларк, меня тоже не вдохновил. Впервые в жизни я НЕ ХОТЕЛА ЗНАТЬ. Мама не могла мне доставить мои книги, поскольку боялась без меня трогать мои вещи – мало ли что выкинет ЭТА МАГИЯ – остается лишь удивляться, как она их перевезла в новый дом. К Гарри и Джинни я не стала обращаться, потому что… не хотела их ни о чем просить. Да и если бы попросила – я ведь находилась в маггловской клинике… Хоть палочка всегда была при мне (до сих пор удивляюсь – она чудом уцелела в аварии, мама мне потом передала ее), но я не всегда ею могла воспользоваться. Да и прятать магические предметы на расстоянии вытянутой руки в помещении, где все как на ладони, где я, пригвожденная, как на ладони, а потом вздрагивать от каждого шороха… Вот мне и оставалось только заниматься в одиночестве метафизическими упражнениями, вызывая в памяти лицо отца и коря себя за то, что… За все. Вспоминая так и не завершенный курс обучения в Академии, строя планы, как бы напоить мать отворотным зельем, чтобы она бросила этого своего... Да и мало ли что приходит в голову прикованному к постели человеку. О причинах внезапно испортившегося характера я, кстати, не задумывалась.

Вы спросите, почему я все время говорю о маггловской медицине и о ее неудачах, когда, возможно, любой колдомедик меня бы на раз-два поставил на ноги? А потому что не поставил бы. Думаете, Гарри это все так оставил? Когда мои лечащие врачи предупредили его о невозможности транспортировки меня в другое медицинское учреждение, оказалось, что и их коллеги из магического мира в этом вопросе с ними полностью солидарны: я принадлежала к той категории больных, которые не подлежат транспортировке ни по каминной сети, ни порталом, ни совместной аппарацией. Впрочем, когда в один из дней Гарри все же притащил с собой двух колдомедиков из Мунго, их диагноз оказался неутешителен: они ничем не могли мне помочь. А как же, спросите вы, хваленые зелья, которые за одну мучительную ночь способны вырастить человеку новый скелет? Вопрос, наверное, в том, что новый скелет был мне не нужен, а в такого рода повреждениях, как были у меня, Костерост в его обычной дозировке был способен, скорее, навредить. Да и потом, маги никогда не ищут сложных путей – в отличие от магглов. Ломать и методично снова собирать по кусочкам – это не к ним. Потому было решено, что лучше мне остаться в клинике – если мне ничего не поможет, то уже не поможет, а если произойдет чудо, то на последнем этапе включатся и маги. Обнадеживающая картина, правда? Особенно, для молодой девушки, которая еще совсем недавно планировала жить, радоваться окружающему миру, совершать головокружительные открытия, выйти замуж, в конце концов, и когда-нибудь потом, когда нечем будет заняться, возможно, родить детей. А сейчас эта девушка лежала как старая развалина одна в этом боксе-склепе, глядела в потолок, в миллионный раз размышляя о своей судьбе и жизни, так бесславно завершившейся, не успев начаться, и курила сигарету за сигаретой, с мстительным удовлетворением стряхивая пепел на пол. Будто то, что способно было хоть на чуть-чуть нарушить стерильность и чистоту этой камеры, могло каким-то образом и ее вернуть к нормальному существованию. И все же было приятно созерцать эти седые хлопья пепла на зеркальном полу. А курить… курить я начала там, в больнице. Однажды повелась на уверения стажера, что никотин способен облегчить боль (это когда в очередной раз пытались отлучить меня от обезболивающих), а потом втянулась. Приятно, знаете, чувствовать себя плохой девочкой и поступать всем назло, когда твой собственный мир рушится. Конечно же, курить и принимать спиртные напитки мне было строжайше запрещено, но пить я и не собиралась, а вот желающих сделать мне приятное и сбегать за сигаретами было хоть отбавляй. Особенно, когда сверху полагались чаевые.

Вы, конечно же, думаете, что уж с этой-то новоприобретенной дурной привычкой я пряталась, применяла дезодорирующее и очищающее заклинания и вообще себя вела как пай-девочка? Отнюдь. Вести я себя стала весьма грубо и заносчиво, полагая, что имею на это полное право, но мне никто ничего не говорил. На меня вообще почти перестали обращать внимание. И если раньше врачи, столпившись вокруг меня, спорили о том, что еще можно предпринять, чтобы увеличить мои шансы, то теперь предметом дискуссии были не возможности, а целесообразность проведения следующей операции. Думаю, если бы все сложилось иначе, в конце концов, обо мне бы просто забыли – до тех пор, пока не пришла бы пора освободить палату от моего хладного трупа. Шучу. Юмор, как видите, у меня тоже испортился. Вместе с характером. Хотя кое-кто утверждает, что чувства юмора у меня не было изначально.

Так я, собственно, и проводила свои дни – в сигаретном дыму, бездействии, недвижимости и безразличии. Потому что в один прекрасный (для кого-то) день я устала надеяться и сетовать на судьбу, и мне все стало фиолетово. Все, кроме необходимости пользоваться посторонней помощью – унижаться, просить, когда мне что-то нужно.

Это случилось… Хм, я даже не могу сказать, когда именно это случилось – ибо за временем я тоже не следила. В общем, в тот день был очередной консилиум. Решался вопрос о моей последней операции. Собственно, как я понимаю, смысла в этом не было никакого, но решили ее все же делать. Где-то через час после того, как меня оставили в покое, дверь открылась и кто-то вошел. От неожиданности я вздрогнула – я сегодня никого не ждала, а процедур не предвиделось – и выронила сигарету. Не то чтобы я боялась, что меня застукают, но непрошеное вторжение всегда неприятно. А тому кто, как я, его не может избежать в силу ограниченности своих возможностей – вдвойне. Окурок, в конце концов, упал на пол, а на простыне теперь красовалась подпалина. Совсем крохотная дырочка, но как же она меня раздражала! Ерунда – скажете вы, а для меня из таких вот мелочей складывается жизнь. Выдернутая нитка, чуть скошенный уголок, маленькое пятнышко способны довести меня до безумия, ибо их не должно быть. Вот как сейчас. Я чуть ли не физически ощущала, как посетитель переводит взгляд с меня на окурок, отлетевший на добрых два фута от койки, и вновь на меня – и старалась не смотреть в его сторону, сосредоточившись на мелком беспорядке, что я учинила. А сигарета тем временем уже прогорела до фильтра.

– Эванеско! – произнес тихий голос, и я вздрогнула уже во второй раз за недолгое время этого визита.

Вот уж кого не ожидала. Снейп. Я подняла, наконец, взгляд и встретилась глазами со своим бывшим профессором и… в некотором роде пациентом – когда-то.

Мы с ним не виделись со времен Финальной Битвы – официальная версия. На самом деле в последний раз мы встречались на слушании в Визенгамоте по его делу. Но тогда мы были по разные стороны правосудия. Он обвиняемый, мы с Гарри, Роном и МакГонагалл – свидетели защиты. И целый зал, полный самых разнообразных людей, между нами. Когда было вынесено решение о его оправдании по всем статьям (кроме несправедливого отношения к студентам на занятиях, конечно), он тут же растворился в толпе, даже не соизволив поблагодарить нас, и с тех самых пор я его не видела. Но мало кто знает, что между этими двумя событиями – Битва и суд – нам пришлось видеться довольно часто. И не всегда наше общение в эти встречи было цензурным по той простой причине, что я была той несчастной, которая вместо того, чтобы праздновать со всеми победу и оплакивать павших, вспомнила о ненавистном зельеваре и помчалась к Визжащей Хижине, чтобы убедить свою совесть в том, что мы ничем не могли ему помочь. Каково же было мое удивление, когда я обнаружила профессора совсем не там, где мы его оставили, а вокруг валялись пустые пузырьки из-под зелий. Спасением он явно озаботился, а вот сил на его осуществление, похоже, не рассчитал. Пока я размышляла о том, как его левитировать к мадам Помфри и возможно ли это делать в его состоянии, Снейп пришел в себя. Профессор всегда мог убеждать. Вот он и убедил меня в том, что никого не надо звать и вообще кому-то говорить о том, что он жив, и что я сама могу помочь, аппарировав его в Тупик Прядильщиков. Разумеется, я не знала, где это, но, в конце концов, я была средством, а направление аппарации задавал он. На этом, по версии самого Снейпа, моя помощь заканчивалась, и я могла убираться на все четыре стороны, предварительно пообещав, что не проговорюсь. Но это было его мнение. Мое же состояло в том, что бросать его одного в таком состоянии было недопустимо. И я осталась. Крови, дерьма и дурного настроения Северуса Снейпа я тогда нахлебалась на несколько жизней вперед. До сих пор удивляюсь, как мне удавалось выдерживать этот бешеный темп бесконечных аппараций – поиска ингредиентов – варки сильнодействующих зелий, о которых я ранее и не слыхивала, но которые нужны были сейчас этому человеку, чья судьба была в моих руках. А еще удивительнее, что я умудрилась ни разу не проколоться с этими своими постоянными отлучками из Хогвартса – и никто ничего не заподозрил. А закончилось все это тем, что чуть окрепший Снейп, которого явно тяготило мое самоуправство, однажды просто выставил меня за двери и… кхм… попросил не возвращаться. Что я и сделала с маленьким уточнением – я пошла и все рассказала МакГонагалл, которая в конечном итоге и сдала его на попечение мадам Помфри до суда. В том, что его оправдать надо было гласно, она не сомневалась.

И вот теперь этот человек стоит здесь и смотрит на меня. Что ему надо? Пришел поглумиться?