Удивительные высказывания и прекрасное оформление!!!!!!!!!!!!!

Доброго денечка . Благодарю за цитирование







Приглашаю вас в свой дневник, почитайте. понравится становитесь постоянным читателем:)

 



 

/

p>

Удивительная история! Олюшка! СПАСИБО!
взяла себе в записную книжку.

Какой УДИВИТЕЛЬНЫЙ пост, Олюшка!!!!!!
Захотелось туда....в эти замки:))))))))

При всей своей суровости, лев - терпелив , спокоен, НЕЖЕН с львятами. Трогательно!

Как в сказке!!!!!!!!!!!

Прекрасный пост, Олюшка!!!!!!!!!!!!

http://www.youtube.com/watch?v=472Ft3a3mdQ

Тоже считала их самой красивой парой !...довольно жёстко "пошутила" судьба над Александром Абдуловым...Светлая ему память!

Олюшка, растравила Душу!:))
Отпуска нет, а так поманили эти фотографии!:))

УДИВИТЕЛЬНЫЙ пост! Обожаю Софи Лорен!
КРАСАВИЦА!

Спасибо за цитирование!

Жаль,не смотрела открытие.....

До сих пор обожаю слушать Джо Дассена...его голос завораживает!

Прекрасный пост,Олюшка!!!!!!!! Несказанное впечатление!

Да, я тоже помню, многие залы видела из представленных здесь и более того.)) Малый тронный зал видела, а большой был закрыт тогда в 1983г, мне было неполных 12 лет, но я все помню очень хорошо.

А я ягуар=)))

Интересно! Я - Маис:)))

Бывала, бывала...Красота удивительная!
СПАСИБО, Олюшка!

Вам спасибо!)

О Боже! Почему любимое постоянно удаляется?

Бетховен



За тобой куда угодно, только не в могилу.

Из письма Фридерики Цвейг Стефану Цвейгу



Да, именно так: куда угодно, лишь бы подальше от края пропасти, за которым смерть. Полагаю, под этим, не раздумывая, подпишется каждая здравомыслящая, нормальная женщина. А Бетховена влекло именно к нормальным. Его идеал (как и у другого великого любвиискателя — Бальзака) — выраженный женский тип, к тому же утончённый и изысканный, воплощённый преимущественно в аристократках. Непривлекательность и разного рода отклонения ему заведомо претили.

«Ты можешь помочь найти мне жену. Если сыщешь красавицу, которая, возможно, подарит вздох моим гармониям... то заведи знакомство. Во всяком случае, она должна быть красива, потому что некрасивое я любить не могу, иначе я полюбил бы самого себя», — наставляет он в письме приятеля. Казалось бы, задача ясна. Но как заполучить столь желанную подругу, когда твоё лицо изрыто оспой, а мясистый нос вкупе с всклокоченной шевелюрой а ля Медуза Горгона и чудаковатыми манерами способны вогнать в дрожь даже видавших виды молодых особ?

Да что там женщины! Быки, возвращавшиеся с пахоты, и те шарахались от несуразных жестов, которыми он, бредя по дороге, сопровождал появление новых музыкальных идей, заставляя крестьян считать себя за форменного идиота, распугивающего их живность. Как прикажете сражаться за чью-то любовь при столь незавидном арсенале средств? Для этой цели у Бетховена имелся единственный союзник — его чудовищная, распаляюще-диковатая музыка. Разве музыкой нельзя околдовать женщину, растворить в ней волю к сопротивлению, заставив прорваться дремлющую в недрах сердца магму чувств?

Помните, Позднышев в рассказе Льва Толстого признаётся: «Они играли Крейцерову сонату Бетховена. Знаете ли вы первое presto?.. Страшная вещь эта соната. Именно эта часть. И вообще страшная вещь музыка... Что она делает? Она действует, страшно действует, но вовсе не возвышающим душу образом... Мне под влиянием музыки кажется, что я чувствую то, чего я, собственно, не чувствую, что я понимаю то, чего не понимаю, что могу то, чего не могу... На меня, по крайней мере, вещь эта подействовала ужасно; мне как будто открылись совсем новые, казалось мне, чувства, новые возможности, о которых я не знал до сих пор...»

Что музыка и любовь, причём в своём наиболее обжигающем варианте любви-страсти, прочно связаны между собой, было ясно и до Толстого. Сама «Крейцерова соната» была сочинена Бетховеном в мощнейшем эмоциональном экстазе, рождённом музыкой, правда, в исполнении мужчины. Речь идёт о скрипаче-мулате с африканскими корнями и сложным именем — Георг-Август-Полгрен Бриджтоуер. Будучи женатым на польской аристократке, он сперва транзитом через Польшу попал в Лондон в качестве «абиссинского принца», где произвёл фурор (одно время он даже состоял скрипачом при дворе будущего короля Георга IV), затем, в 1803 году, примчался в Вену и буквально заворожил Бетховена своей волшебной игрой.



Воспламенённый, Бетховен тут же, в считанные дни, написал знаменитое allegro (presto) и тему с вариациями, присоединив к ним финал, первоначально предназначенный для другой сонаты. Согласно легенде, Бриджтоуер играл произведение по едва высохшей рукописи, а сам Бетховен и вовсе по памяти, так как просто не успел отдать партию фортепиано переписчику (соната впервые прозвучала в павильоне венского парка Аугартен 24 мая в восемь утра, а в четыре часа ночи ещё дописывалась).



Впоследствии Бриджтоуер повздорил с композитором на амурной почве, и Бетховен снял посвящение зажигательному мулату, перепосвятив сонату другому, гораздо более знаменитому скрипачу — французу Рудольфу Крейцеру по прозвищу Kreze, личному камер-музыканту Наполеона, в прошлом директору Парижской консерватории. Однако Крейцер отказался её играть, сочтя малопонятной и слишком сумбурной, да и вообще не шибко жаловал музыку Бетховена (во время исполнения третьей симфонии Крейцер, заткнув уши, в панике выбежал из зала).

И не он один, ибо музыка Бетховена отнюдь не являлась чем-то ласкающим слух и повышающим тонус. «Дракон, который не хочет умереть и, истекая кровью, сокрушает всё вокруг яростными ударами хвоста», — так отзывалась критика о его симфонических экспериментах. Именно близость какого-то трудноуловимого рокового рубежа притягивала к Бетховену светских дам, падких до всего пикантного и эксцентричного. Так, когда он являлся давать им уроки, многие приказывали лакеям не впускать в эту часть дома мужей или любовников, дабы остаться с Бетховеном наедине. Их влекла не только его растущая слава, но и щекочущее ощущение опасности нахождения рядом с этим варваром, чей пламенный взор горел обещанием унести в дразнящие дали, прочь от опостылевшей салонной скуки. Их манило к нему, как охотника манит логово диковинного свирепого зверя, но вот незадача: стоило им заслышать его грозный рык, как они тут же были готовы отказаться от первоначального плана и броситься врассыпную.

Примерно так поступила самая знаменитая из бетховенских учениц — дочь надворного советника графиня Джульетта Гвиччарди, которой была адресована квази-фантазия до-диез минор (название «Лунная соната» даст ей после смерти Бетховена поэт-романтик Людвиг Рельштаб: тема первой части напомнит ему игру лунного света в водах Фирвальдштедского озера в Швейцарии).

Разумеется, и до Джульетты Бетховен предпринимал неоднократные попытки найти себе спутницу. Ещё проживая в Бонне, он преподавал ф-но Элеоноре фон Брейнинг, на которую положил глаз. Нежная привязанность к Лорхен не помешала композитору увлечься сперва её закадычной подругой Жанеттой д’Онрат, затем красавицей Вестерхольд, к которой он испытывал почти «вертеровскую любовь». Вскоре он уже намеревается жениться на примадонне Венской оперы Магдалине Вильман и даже делает ей предложение, которое та отвергла, заявив, что скорее покончит с собой, чем свяжется с «уродом и полупомешанным».

Но тут друзья Франц и Тереза Брунсвики пригласили его позаниматься со своей кузиной Гвиччарди, которая с лёту сразила 30-летнего Людвига нагловатой непосредственностью, но не дешёвой, свойственной придворным кокеткам или разудалым бабёнкам из простонародья, а той, за которой угадывался долгий труд предыдущих поколений, иначе говоря, порода, чего так недоставало ему, выходцу «со свекольного хутора» (именно так переводится с фламандского «ван Бетхоффен»).

Эти причудливо загнутые дуги бровей, удлинённые глаза, в которых сквозил живой интерес к нему, таинственному посланнику иных миров. Эта трогательная невинность, с которой она дарила ему якобы сшитые ею ночные сорочки (подобной «валютой» молодые девушки расплачивались с Бетховеном за уроки). Эти поцелуи украдкой, за которыми, вероятно, следовало то, подробности чего до сих пор неведомы истории. По крайней мере, о Дж. Гвиччарди он вспоминал спустя многие годы: «Я был ей мужем более, чем кто-либо...»

Не стоит переоценивать это кичливое заявление. Хотя Бетховен и слыл ценителем женских красот и часто разворачивался на 180 градусов при виде смазливой мордашки, тем не менее чисто плотские утехи его никогда не прельщали: «Чувственное наслаждение без воссоединения душ есть и остаётся скотским. После него не испытываешь ни малейшего намёка на благородное чувство. Больше того, испытываешь раскаяние», — запишет он позднее в дневнике.

Но тогда казалось, что 16-летней Джульетте удастся стать для Бетховена спасительным лучиком света в царстве нарастающей глухоты, прямо-таки на глазах превращавшей его в сущего жизненанавистника и изгоя. «Глухота, точно призрак какой-то, преследовала меня повсюду: я избегал людей, прикидываясь мизантропом, каковым никогда не был, — сетует он. — Я уже не раз проклинал своё существование... Удастся ли, не знаю, но хочу бороться с судьбой».

Поначалу Бетховен чувствовал себя в обществе Джульетты на удивление комфортно и даже рассчитывал на брак. «За последние два года я вновь испытал несколько светлых мгновений и впервые чувствую, что женитьба может сделать человека счастливым», — пишет он другу Вегелеру. Музыка и была той гипнотической силой, бесцеремонно толкнувшей столь несхожих людей в объятия друг друга. Играя сонаты учителя, Джульетта быстро загоралась, внутренне сливалась с ним (а отсюда один шаг и до слияния физического), но не доходила до сокровенной сути, заключённой в его произведениях, и покорно отступала.

В этом тоже сказывалась её исконно женская натура, стоящая на службе у оптимизма: зачем докапываться до дна, блуждая по чьим-то мрачным подземельям, когда это может помешать мне жить? Ведь любое великое искусство в каком-то смысле борется с основами жизни, стремясь заменить живое и тёплое неким бестелесным аналогом, а тот, кто чересчур преданно служит искусству, есть тайный враг жизни и по сути занят ненужным, лишним делом. Вот лозунг настоящей женщины во все времена, и юной графини Гвиччарди в том числе.

Бетховена же её поведение раздражало: он швырял ноты на пол, требуя от исполнительницы собственной духовной мощи, и приходил в ярость, когда она не проявляла должного стремления погрузиться в его клокочущие бездны. Надо признать, его вообще выводила из себя подмена подлинной духовности различного сорта мелодраматическими аффектами. Даже пущенная кем-то из слушательниц слеза приводила его в бешенство, и он часто захлопывал в знак протеста крышку рояля, возмущённый столь пошлым проявлением эмоций.

Нет, господа, музыка — это вам не бальзам для услаждения уха! Тем более, не музыка Бетховена. В нём напрочь отсутствовало смирение Моцарта, Гайдна или Россини, взиравших на свои музыкальные опусы как на украшение жизни, а не оружие для борьбы с её устоями. Это Моцарт мог, по выражению бетховенского сотрапезника Хольца, положить на музыку даже статьи из «Венской газеты». Или в детстве бросить ребяческую забаву, если требовалось подсыпать корм канарейке или полить цветы. Когда же в комнату входила его любимая кошка, то он немедленно оставлял клавесин и кидался к ней. Это Россини ставил на одну доску сочинение опер и изобретение кулинарных рецептов и в ответ на лесть в адрес «Севильского цирюльника» мог досадливо отмахнуться: «Кончай хвалить эту чепухистику. Лучше скажи, как тебе мой новый паштет?»

Иначе у Бетховена. Нет, если музыка и должна служить, то лишь тому, что превосходит ничтожность современного миропорядка и способно вознести его на высшую ступень. Её удел — отражать зияющие разломы цивилизации, схватку с превосходящими силами судьбы, ломающей и гнущей человека. Бетховен был первым, кто сделал страдания и надрыв самой сутью музыки. Можно, перефразируя небезызвестный тезис Маркса и Фейербахе, сказать: до Бетховена композиторы думали лишь о том, как описать мир при помощи звуков, Бетховен же решал, как видоизменить его, нарушить убогий и ненавистный ему естественный ход вещей. И надо же! — при этом добивался расположения тех, кто испокон веков стоит на страже этой самой естественности, то есть женщин. Большего абсурда себе и не представить!

Неудивительно, что судьба в лице недавних поклонниц неумолимо поворачивалась к нему спиной. Пообщавшись с экстравагантным учителем, Джульетта Гвиччарди вскоре благополучно выскочила замуж за 17-летнего графа Роберта фон Галленберга и укатила с ним в Италию. Бетховен был на грани нервного срыва. Он даже написал знаменитое Гейлигенштадское завещание: «О Провидение, пошли мне хоть один день чистой радости! Я так давно не испытывал в себе её отголоска. Когда же, когда, о Божество, в состоянии буду я на лоне природы и человечества снова испытывать её! Никогда? Нет, это было бы уж слишком жестоко!»

Здесь он зрил в корень: ведь гений на свою беду продолжает оставаться человеком, мужчиной, а потому остро нуждается в «струйке дыма в ночи» (так монгольский посол отозвался о войске своего повелителя Чингисхана), которая стала бы для него вестником из покинутого им мира нормальных людей с их обычными желаниями и потребностями. Женщина и должна была послужить Бетховену гонцом «оттуда», откуда властно гнал прочь его невыносимый, убийственный дар.

Вот почему он, несмотря на сокрушительное фиаско, упрямо продолжает поиски. В 1803 году он влюбляется в легкомысленную Жозефину Брунсвик, потом переключается на её сестру Терезу — возвышенную и неординарную натуру, к тому же вскружившую ему голову превосходным исполнением его сонат. Но сёстры Брунсвик не спешат удовлетворить его любовный пыл. Так, Тереза Брунсвик писала о нём с Жозефиной: «Пэпи и Бетховен, что из этого получится? Ей следует глядеть в оба. Её сердце должно найти в себе силу сказать — нет».



Она так и сделала. Правда, они продолжали видеться и в дальнейшем, испытывая друг к другу нежную и до конца не разгаданную привязанность. Есть версия, что «Бессмертная возлюбленная» Бетховена, к которой адресовались письма, найденные после его смерти, и была та самая бойкая хохотушка Жозефина: «Мой ангел, моё всё, моё я!.. Лишь проснусь, мысли мои уже стремятся к тебе, моя бессмертная возлюбленная; в каком настроении и где бы я ни был, постоянно жду решения судьбы. Или мы должны быть неразлучны, или я готов умереть...»



Так или иначе, но ничего, кроме бесплодных надежд и последующего жгучего разочарования, любовь ему не принесла. Зато ввергла в ещё большую мизантропию, сделав его повадки и вовсе неудобоваримыми для окружающих. Теперь Бетховена угнетает практически всё — и несвежая лапша, которую он в гневе вываливал в передник кухарке (за что та нередко вцеплялась ему в физиономию, после чего он неделями ходил расцарапанный, точно боевой мартовский кот), и неподобающий вид из окна, и ухабистая дорога, тряска на которой мешала ему сосредоточиться на роящихся музыкальных мыслях.

Он не являлся к роскошному обеду, предпочитая грызть копчёную селёдку в трактире, ибо ему требовалось убить полчаса на то, чтобы привести себя в порядок, прежде чем выйти к княжескому столу. Когда же князь Лихновский, меценат, выплачивавший Бетховену ежегодно по 600 флоринов, попросил его поимпровизировать в присутствии французских офицеров, тот в знак протеста забаррикадировался в своей комнате, а после выбрался наружу через окно и убежал из дому под проливным дождём, неся под мышкой рукопись ещё неведомой никому сонаты op.57 (впоследствии гамбургский издатель Кранц самовольно окрестит её «Аппассионатой»).

Он получал приличные суммы за симфонии и квартеты, но часто забывал пальто, когда ему вздумывалось прилечь во время прогулок, и оставлял в карманах гонорар, а после жаловался на скупость музыкальных коммерсантов. Его щедро одаривали эрцгерцоги и князья, перед ним вставали на колени пожилые аристократки, умоляя сыграть что-нибудь, а он лишь недовольно ворчал, развалившись на диване.

А привычки? Он мог запереться в уборной и набрасывать музыкальные эскизы на стенах и стульчаке до тех пор, пока изнемогшая от ожидания соседка не начинала колошматить ногами в дверь. Ночной же горшок порой не выносился из его комнаты по многу дней и просто-напросто запихивался под рояль, так что посетителям приходилось, задержав дыхание, подолгу вращать головой в попытке определить, откуда же, чёрт побери, несёт. А пристрастие к супу с сырыми яйцами, которые Бетховен тщательно обнюхивал, прежде чем вылить в кастрюлю, а непригодные выкидывал в окно, предоставляя тем право разбиваться об головы несчастных прохожих? Или знаменитые, ничем не мотивированные вспышки ярости, имевшие явно наследственно-алкогольное происхождение (его бабка Мария Йозефа упивалась до такой степени, что дед Бетховена Луи был вынужден заточить её в монастырь, дабы та не дошла до белой горячки)?

«Быть с ним — мучение, нужно всё время держать себя в руках», — сетовал друг юности Стефан Брейнинг. «В нём одновременно заключены голуби и крокодилы», — подытоживал некий музыкальный критик. Своим противоречивым нравом Бетховен и вправду напоминал греческих титанов, которые, по преданию, отличались небывалой отзывчивостью и широтой души, но вместе с тем — стихийным буйством, грозящим в любой момент разрушить тщательно выстраиваемую олимпийскими богами картину мироздания. Если надо, он был готов, как Прометей, отдать людям последнее, но и покорности от него не ждите. «Сила есть мораль человека, который хочет отличаться от других; это и моя мораль» — вот кредо Бетховена.

Ни под какие требования приличия — человеческие или музыкальные — он подстраиваться не собирался. Его музыка не потрафляет уху, привыкшему к моцартовско-итальянской мелодичности? Пора перестраивать свой слуховой аппарат и приучаться к его громовым пассажам. Написанные им вокальные партии ненавидят певцы? Это проблема несовершенства их гортани, пусть побольше упражняются. Говорят, во время исполнения 1-го квартета Бетховена у графа Салтыкова в Москве, знаменитый виолончелист Бернгард Ромберг в ярости швырнул на пол ноты и принялся топтать их ногами, восклицая: не буду играть такую муть!

И он был не одинок в своём негодовании. Прослушав фортепианное трио Бетховена, престарелый Гайдн однажды не вытерпел:

— Очень часто ваша музыка столь угрюма, мрачна и тревожна, что на душе делается скверно и неспокойно.

— Вы советуете мне поменять стиль? — вскинулся Бетховен.

— О нет. И вы и я — мы оба знаем, что изменить свой стиль невозможно. Ведь стиль музыканта — это всегда он сам. Поэтому я советую вам попробовать измениться самому.

Легко сказать — измениться, когда ты органически не умеешь жить, наслаждаясь текущим моментом. «Настроение скверное... Опять плохой день... К чему такая жизнь, не правда ли? К чёрту!» Вот его обычное расположение духа. Какой вопиющий контраст с Моцартом, который, имея на руках тяжелобольных детей, продолжал сочинять искромётную «Волшебную флейту», а когда случайно зашедший знакомый застал его вместе с женой Констанцией кружащимися по комнате в танце, весело ответил: «Мы так согреваемся, дров-то купить не на что». Это заставляет вспомнить меткую фразу о том, что Пушкину и в аду было бы хорошо, Лермонтову и в раю было бы плохо.

«Не знайтесь с Бетховеном. Этот тупица ничему не научился и никогда ничему не научится», — говорил известный педагог Альбрехтсбергер, у которого Бетховен брал уроки контрапункта. В плане умения принимать жизнь как есть Бетховен действительно был туп. Примирение с окружающей действительностью в нём если и происходило, то короткими всплесками, похожими на прозрачное скерцо из второй части «Лунной сонаты», о котором Ференц Лист сказал, что оно напоминает ему «цветок между двух пропастей».

Как правило, подобные всплески были связаны с очередной влюблённостью, при помощи которой Бетховен мечтал зацепиться за жизнь и стать хоть немножечко похожим на всех. Так, как, например, он пытался, будучи сорока лет от роду, зацепиться за прелестную дочь помещика Мальфати, ту самую, которой посвятил элегию «К Терезе», по ошибке, из-за неряшливого почерка автора, вышедшую из типографии под названием «К Элизе».

Показательно, что взрослому композитору приглянулась не кроткая, задумчивая блондинка Анна (у Мальфати было две дочери), а смуглая 15-летняя озорница Тереза, отличавшаяся чисто итальянским юмором и неимоверной бойкостью язычка. «Хотя она ветреница и смотрит на жизнь легко, но чутка ко всему хорошему и прекрасному и обладает хорошим музыкальным талантом». Бетховен немедленно загорелся мечтой о браке. Он заказывает костюмы у лучших портных, посылает поверенному 300 флоринов, дабы тот приобрёл полотно на добротную рубашку и не менее дюжины модных галстуков, да поскорее...

Но идиллия продолжалась недолго: Тереза Мальфати неожиданно вышла замуж за барона фон Дроздик. Бетховен мучительно переживает её решение: «Итак, я опять должен искать точку опоры в самом себе, извне для меня ничего нет. Нет, ничего, кроме ран, не давала мне дружба и подобные ей чувства. Да будет так. Для тебя, бедный Бетховен, нет внешнего счастья, ты должен всё сам создавать, и только в твоём идеальном мире найдёшь ты радость».

Итак, опять твёрдое и бесповоротное «нет». Однако стоит ли судить темноокую итальяночку слишком строго? Почему полная огня и темперамента девушка была обязана пожертвовать собой ради желчного неврастеника лишь потому, что он мечтал употребить её как чернозём, на благодатной почве которого взрастёт дивный цветок его будущих творений? Отчего бы не признать, что у женщины, если, конечно, она не паталогическая натура, есть прежде всего долг перед родом, который властно гонит её прочь от всякой духовной чрезмерности, которой от Бетховена разило на версту?



Именно этой чертой он отпугнул Гайдна, а вслед за ним и Гёте. С Гёте они познакомились в 1812 году на чешском минеральном курорте Теплице, куда Бетховен отправился лечить расстроенный слух. Их свела Беттина Брентано — неисправимая жеманница и фантазёрка, вдохновившая Бетховена на кучу комплиментов («Когда вы слушаете, то будто ласкаете вашего собеседника...»). Как мудро заметил Толстой: «Красивая женщина говорит глупости, ты слушаешь и не видишь глупости, а видишь умное».



Тем не менее, Беттина с ходу прониклась, кто перед ней. Она немедленно пишет своему веймарскому другу:

«О Гёте, ни один царь, ни один король не сознаёт так своей мощи... Бетховен чувствует, что он создаёт новый храм в духовной жизни... Этот человек далеко опередил современную цивилизацию. Проживёт ли он так долго, чтобы разрешить чудовищную задачу, задуманную его гением; может ли он достичь идеальной цели, которую наметил себе, и оставить нам таинственный ключ к обители истинного блаженства?» И далее: «Он сам сказал мне: «Когда я гляжу вокруг себя, то у меня вырываются вздохи, потому что всё окружающее противоречит моей религии».

Красноречивей не выразишь. Они встретились — Бетховен с Гёте — и не поняли друг друга. И немудрено. Как-то раз Бетховен играл свои импровизации 63-летнему поэту, после чего вызвался проводить Гёте. Тот вежливо ответил: «Не надо меня провожать, я давно слышал экипаж, остановившийся перед домом». Бетховен не на шутку разобиделся: как это он смел прислушиваться к стуку копыт, когда звучала моя музыка!

В этом весь Гёте: какое бы прекрасное зрелище ни открывалось перед ним, никогда не забывать, что земная, реальная жизнь важнее любого творчества, и грохот подаваемого экипажа заслуживает внимания не меньше, чем чьи-то гениальные пссажи. Что хотя гений в каком-то смысле и выше остальных людей, всё равно он ниже жизни с её выработанными за века порядком и иерархией. Вот почему Гайдн не гнушался прислуживать за столом князя Эстерхази в качестве лакея, а в юности чистить одежду и завивать парик своему учителю композитору Парпоре. Вот почему Гёте при чуть ли не запредельной самооценке почтительно раскланивался с надушенными вельможами. Он уже достаточно натерпелся в молодые годы, пытаясь посеять разумное, доброе, вечное на земле герцогства Саксен-Веймарского, и был не настолько глуп, чтобы продолжать верить в коренное улучшение человечества при помощи искусства — даже своего собственного, не говоря уж о бетховенском.

«Этот Бетховен — малоприятная и совершенно необузданная личность, — писал Гёте. — Разумеется, человек он проницательный и умный, и трудно не согласиться с ним, когда он утверждает, что этот мир отвратителен... Однако я вынужден заметить, что присутствие в этом отвратительном мире господина Бетховена вовсе не делает мир более привлекательным.»

Гёте расстался с Бетховеном без малейшего сожаления, тем не менее поездки в Теплице не пропали для последнего даром. Там он встретил новую любовь — светловолосую 24-летнюю берлинскую певицу Амалию Зебальд — до мозга костей светскую леди, обожающую успех и вечно окружённую стайкой знатных ухажёров. Бетховен вновь ослеплён: «Я был застигнут Вами врасплох в ту минуту, когда отчаяние полностью овладело мной; но поистине, оно исчезло при виде Вас... Вы из другого мира, а не из этого, бессмысленного... Я всегда лишь желал, чтобы моё присутствие приносило вам мир и спокойствие».

Спокойствие? Как бы не так! «Иного покоя, кроме сна, я не признаю». Разве это не бетховенские слова? «Мой тиран» — так в ответ величала его сама певица, которая не позволила себе увлечься мрачноватым бунтовщиком, а лишь отрезала на память прядь его волос и в итоге стала женой советника юстиции по фамилии Краузе. Так проще, так надёжней, а вы, господин Бетховен, поразмыслите над тем, есть ли для вас место на нашей грешной земле.

«Обладатель разных рухнувших крепостей», — отныне он и впрямь получил право подписывать так свои письма друзьям. Он уже чует нутром, что стоит на грани, за которой окончательно теряется вера в счастье. Что ещё чуть-чуть — и мрак отчаяния целиком поглотит его душу, перетянув её в смерть. Вот откуда крик: «Боже, помоги мне! Ты видишь, я покинут всеми, потому что избегаю зла». Он и вправду был готов объять сердцем весь мир, лишь бы тот принял его такого, как есть. «Только любовь в состоянии осчастливить мою жизнь... Боже, дай мне, наконец, найти ту, которая дозволила бы мне назвать её своею! Баден, 27 июня, когда М. проезжала мимо и казалось, что глядит на меня...» М. — это венгерка Мария Кошак, которой Бетховен пленился летом 1817 года и которая тоже отвергла его, выйдя замуж за адвоката.

Опять оплеуха от судьбы, опять судорожный вопль Vieni Amore — приди любовь — оканчивается ничем. Он просит, умоляет, а её, единственной, всё нет и нет. Он даже пишет цикл романсов «К отсутствующей (!) возлюбленной» («An die ferne Geliebte»):

Бесконечными рядами,

Словно каменной стеной,

Стали горы между нами,

Нашим счастьем и тоской...

Он уже смутно чувствует, что конец близок: он стареет, болезни делают его немощным и ненужным никому. Его психика постепенно перестраивается на фатализм, на восхваление собственных невзгод: «Как я счастлив, что ни одно моё сватовство не увенчалось успехом; как хорошо, что не все наши желания исполняются.» Или: «Если бы я захотел отдать этой любви мою жизненную силу, что же осталось бы для благородного, для лучшего?» — это Бетховен о Джульетте Гвиччарди много лет спустя.

Он уже понял, что неудачи в любви благоприятны для гения, хотя и уничтожают его как мужчину, уводя всё дальше и дальше от жизни. Что несчастья, достигнув некоего предела, перестают быть школой мужества и оборачиваются своей противоположностью, умерщвляя вкус к существованию и творчеству в том числе. «Смирение! Какой жалкий исход, а всё же оно остаётся для меня единственным», — мог бы повторить он слова из далёкого прошлого, когда глухота ещё только подступала.

Он обращается к жанру Торжественной мессы, призванной прославить Бога и созданный им мир вопреки всем обрушившимся на него, Бетховена, бедам. Однако втиснуться в каноны церковной музыки ему не удаётся: уж слишком явно пробивается в каждом такте его неукротимый индивидуализм. Не помогали ни топанье ногой, ни удары деревянной палкой об пол, отбивавшие такт. Месса продвигалась с трудом, то и дело откладывалась. Ну не выходило из вчерашнего бунтаря христианского смиренника — хоть плачь!

Нет, иное, стоическое начало, было близко его натуре. Как у Ницше — запретить себе всякое уныние именно тогда, когда смерть подобралась вплотную, и счастья уже точно не будет. Стоя на краю гибели, нарочито громогласными аккордами утвердить светлую, всепобеждающую мощь. Он вспоминает про оду «К Радости» («Freude») поэта Шиллера, ту самую, которую собирался положить на музыку ещё тридцать лет тому назад.

Радость, пламя неземное...

Шиллер тогда переживал небывалую душевную катастрофу («Люди, все мои отношения с ними, земля и небо ненавистны мне. У меня нет здесь ни души, хотя бы одной-единственной, которая восполнила бы пустоту в моём сердце: ни подруги, ни друга...»). Однажды, бесцельно бродя в таком удручённом состоянии, он заметил нищего студента, который, стоя на мосту, молился перед тем, как броситься в воду. Шиллер помог ему избежать смерти, утешил и под влиянием этого неожиданного единения двух отринутых душ написал свой знаменитый гимн:

Радость — мощная пружина

Всех бесчисленных миров.

Радость двигает машины

Вечных мировых часов...

Бетховен вводит тему Радости в финал девятой симфонии, поручая её сперва контрабасу, этому угрюмейшему монстру среди инструментов, чей рокот сменяется пронзительным человеческим голосом.



Знаменитые певицы Каролина Унгер и Генриэтта Зонтаг почитают за честь петь заглавные партии и являются к Бетховену с разрешением поцеловать ему руку. Симфония имеет грандиозный успех, но оглохший Бетховен, стоя за дирижёрским пультом, не слышит грома оваций. Тогда заплаканная от восторга 21-летняя Унгер хватает его за руку и разворачивает лицом к рукоплещущей публике...



Второе исполнение проходит при полупустом зале. Бетховен получает за симфонию унизительные гроши, которые повергают его в шок. Всё возвращается на круги своя: жизнь вновь ставит на место мятежного титана на пару с его грохочущим искусством. Он уже тяжело больной и ни на что не надеется — ни на признание, ни на любовь. Под занавес жизни он ненадолго отдаётся слепому и бессмысленному потоку жизни — утешается пирушками, где вино и шампанское текут рекой. Подумаешь! Шампанское почитал великий Глюк, а Гофман так и вовсе ежедневно выпивал до восьми бутылок... «Раз это суждено, то мне всё равно, какой адский пёс будет лизать или сверлить мой мозг», — на манер греческих стоиков заявляет бесконечно уставший, но не покорившийся великан.

26 марта 1827 года Бетховена не стало. Понадобилась его смерть, чтобы искупить в глазах обывателя его бунт. Великого ниспровергателя вышла провожать в последний путь вся Вена. Крейцер был из тех, кто нёс на плечах гроб с телом Бетховена, а одним из факельщиков впереди шёл Франц Шуберт. История в конечном счёте отплатила Бетховену пылкой и беззаветной любовью — той самой, которой он так и не дождался от женщин.
(Литературная Россия. Архив : №31-32. 05.08.2005. Виталий ПЕТУШКОВ)