Я волновалась, словно пойманная птица, в глазах которой отражается неминуемая кончина... Какая птица? Я — странствующий дрозд, перелетающий с ветки на ветку, как из столетия в столетие. Нет. Я — киви, в течение всей жизни лелеющая одну лишь надежду — увидеть небо, порхая на воздушных крыльях. Но земля притягивает мое грешное тело, магнитным полем раскинувшись подо мной. Вечнозеленые, непроходимые леса, укрытые пеленой ночи. Нет. Я — альбатрос! Море — моя стихия! Я порхаю над ним, забывая себя и мир, который создан для меня. Но мои крылья настолько малы, что опровергают вышеуказанное утверждение. Я... Полярная чайка, улетевшая далеко в Северный Ледовитый океан. Я заблудилась в пучинах его холода, я изголодала от его неизменного пейзажа. Волны отхлестывают меня, притупляя разум и чувства. Я медленно умираю в чужой, злорадствующей мне воде, но я... чайка! Я свободна и умру свободно, порхая в небе и не имея возможности спуститься на землю. Я этого хотела и я ни о чем не жалею.
Я волновалась, словно пойманная птица, в глазах которой отражается неминуемая кончина. Оказывается, ввиду необдуманного мною легкомыслия, я не учла, что и в океане есть земля, и слова «Спустись на землю, ты проживешь обычную земную жизнь» взметнулись ядовитой стрелой над моим уставшим, обледеневшим телом и ранили меня в самую глубину сердца. С пронзительным криком я падала в недры отсыревшей земли, уже ничего не чувствуя, ни свободы, ни легкости, ни жизни. Ничего. Что вы испытывали, когда человек, читающий ваше прошлое, настоящее и будущее, водит мерзким скальпелем по линиям вашей правой ладони. Признаюсь, что я испытала неопознанное ранее удовлетворение от того, что кто-то разделил со мной тяжелую ношу моей интересной, но все-таки мертвой жизни. Он не просто угадывал мои мысли, он знал их, отчетливо проговаривая слова, толпившиеся в нескончаемой очереди, созданный медленной работой моего мозга. Я не забуду этого пронизывающего взгляда, взгляда, исполненного видением того, что мне предначертано. Я не в силах забыть. Единственное, что не оставляет меня в покое, как затянувшийся ночной кошмар во время какой-нибудь смертельной болезни, это надлом в моей вере. Что случилось с ней в то время, когда я слушала человека, который, возможно, своими предсказаниями, частично изменит мою судьбу и мое мировоззрение. Я чувствовала, как она катилась по обрывистым скалам, разбиваясь в кровь и разлетаясь на тысячи частей, скользящих по безбрежному океану. Мое сердце плакало, а на лице сияла глупая усмешка. Я чувствовала это, но не предприняла ни одной попытки предотвратить столь безжалостное падение. Моему будущему мужчине я не скажу о том, что наша встреча была предопределена, и о том, что знаю о той измене, на которою он решится, безумно меня любя. Я просто буду молить Бога о прощении за столь страшный грех, за который, согласно «Аду» Данте, смертным выкручивают голову, чтобы они на протяжении вечности смотрели себе в пятки, то есть в прошлое. Я — Полярная чайка, утонувшая в земной жизни, так и не долетев до своей небесной кончины.

Барак Обама как-то сказал: «Why can't I just eat my waffle?» Почему я просто не могу сказать «Спасибо» той, которой многим обязана. Я не увижу ее в течение долгой недели, но для нас время идет по другой тропе, и неделя сравнима с месяцем. По крайней мере, поэзию Тушновой я приберегу, чтобы вспоминать о ней на закатах...

Первый день приготовлений. Я уезжаю. Изнуренная собственной нерешительностью, я все-таки отпускаю себя. Не всякой птице суждено просидеть в клетке до конца своих дней, внезапного визита которых она ждет с величайшим нетерпением. С тех пор, как я села в самолет, летевший рейсом Москва-Римини, прошло 9 месяцев. Я трепетала, как девственная невеста перед свадьбой, только лишь потому, что это был мой единственный шанс взлететь и быть ближе к небу, к которому мы столь часто обращаем ненасытный взор, отнюдь не потому, что ранее никогда не видели его. В нем есть то, что дурманит нас так же нелепо и безотчетно, как каннабис. Отвлекаясь от этой мысли, я все же решила расшифровать стенограмму, написанную мною во время этого непродолжительного, первого в моей жизни полета, в честь девятимесячного юбилея. Стенографировать свои небрежные, рваные чувства мне никто не мешал, за исключением облачных водопадов, скал и рыцарских замков, ибо летела я одна, и ни поцелуй матери, ни рука близкого друга не могли подбодрить меня и успокоить учащенное сердцебиение. В такие моменты я чувствую себя Вильгельминой Харкер, вот только мои дневники не содержат столь чудовищной тайны, леденящей кровь. «С первой минуты я поняла, что это будет нелегкий путь, так же, как и поняла то, что это будет один из лучших путей в моей жизни. Мне предстояло избавиться от зависимости своего злейшего врага — людей. Александр, если бы Вы были сейчас со мной и видели то, что видела я, Муза, прекрасная и божественная, навсегда поселилась бы в Вашей душе. Все началось с того момента, когда мой самолет (RED WINGS) начал взлетать. «Holiday» будто бы была создана специально для этой минуты боя и свободы...» На этом стенограмма обрывается, видимо из-за фотографии Солженицына, выпавшей из моей тетради.

...Иные, лучшие мне дороги права;
Иная, лучшая потребна мне свобода:
Зависить от властей, зависить от народа —
Не всё ли нам равно? Бог с ними. Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать...
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам,
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья.
Вот счастье! вот права...
(Александр Пушкин)

Настроение сейчас - холодный порыв ветра разгуливает по телу

Май... Безоблачный месяц любви и дурноты. Месяц бессонных булгаковских ночей, безутешных молитв и расставаний, запылившихся книг, душных театров и обжигающего вина. «Уснула, и кажется нам — умерла; скончалась, мы думаем — спит». Прошла неделя с тех пор, как моя рука коснулась этой книги, как мои мысли были унесены черной, огненной колесницей в мир ненасытных грехов и опустошающего человеческого страха. Тщетно было ожидание, что мне удастся избежать мимолетных ночных кошмаров и наркотической потребности читать. Моя фантазия и сумасшедшая впечатлительность позволили мне пуститься в это новое, ранее неизведанное приключение со всей страстностью и непреодолимым желанием проникнуть во все его потайные двери, ключи от которых спрятаны в моей непроходимой душе. Подстерегающую меня тоску и боль я заливаю алкоголем, который льется не на мои уста, но на мое сердце и разум. Дега, Эдгар, уж не Ахматова ли своей тяжелой рукой творила строки про твоих воздушных, небесных красавиц? Меня же влекут низшие слои, в них больше горечи и ненасытности. Горечь дает пищу моих стихам, лечит их, латая дыры слабости и отреченности, ненасытность же прихлестывает желание почивать на лаврах тонкими кожаными плетьми.

ЗАГРОБНЫЙ ВЕЧЕР

В ночь, когда сердце просит джина,
Портвейн крепленый сменит теплоту,
Присвоишь в миг полыни горькой имя —
Абсент Дега заполнит пустоту.

Прижмись к холодному окну и вспомни,
Как в переходах, растворясь в толпе,
Мертвецки пьяный дух восполнен
Уродством в «бесподобной красоте».

Не умолкает стих неуязвимый,
Гонений не страшится он судьбы.
Творец небесный, мной неумолимый,
Не обращается давно ко мне на «ты».

Тревога чаще состоит со мной в беседе
И льет бальзам на душу не спеша,
Смеется моей ветреной победе,
Заморским аквавитом в грудь дыша.

Зачем призрела жизнь меня во время,
Когда нет сил держаться на плаву,
Когда все чаще спрашиваю: «Где я?
В каких озерах вновь пойду ко дну?»

И некому уверенную руку,
Истерзанную лезвием добра,
Как символ избавления от муки,
Мне протянуть и прошептать: «Пора...»

Мне горы отпускали бы приветы,
Леса ласкали бы весенней простотой.
Здесь Мефистофель с Фаустом, поверьте,
Смеялись громче, чем наш гром шальной.

Под белым виноградом засыпая,
Мечтая вновь родиться дочерью степей,
От дум земных в ночи изнемогая,
Молюсь о том,чтобы взлететь скорей.

Притронься к детскому, наивному началу,
Закутанному покрывалом желтых роз,
Где места нет холодному причалу,
Приютом ставшему капризам диких гроз.

Всю эту боль зальет абсент кровавый
Иль джин, увеселитель хмурых дней.
Пропитые глаза и воздух вялый —
Мне душу пропивать куда страшней.

Я - сон, я - дитя своенравной мечты, я - греза, что создал фантазией ты. Измучится тот и всю жизнь прострадает, кто ищет меня и напрасно желает (Беккер).