Настроение сейчас - холодный порыв ветра разгуливает по телу

Май... Безоблачный месяц любви и дурноты. Месяц бессонных булгаковских ночей, безутешных молитв и расставаний, запылившихся книг, душных театров и обжигающего вина. «Уснула, и кажется нам — умерла; скончалась, мы думаем — спит». Прошла неделя с тех пор, как моя рука коснулась этой книги, как мои мысли были унесены черной, огненной колесницей в мир ненасытных грехов и опустошающего человеческого страха. Тщетно было ожидание, что мне удастся избежать мимолетных ночных кошмаров и наркотической потребности читать. Моя фантазия и сумасшедшая впечатлительность позволили мне пуститься в это новое, ранее неизведанное приключение со всей страстностью и непреодолимым желанием проникнуть во все его потайные двери, ключи от которых спрятаны в моей непроходимой душе. Подстерегающую меня тоску и боль я заливаю алкоголем, который льется не на мои уста, но на мое сердце и разум. Дега, Эдгар, уж не Ахматова ли своей тяжелой рукой творила строки про твоих воздушных, небесных красавиц? Меня же влекут низшие слои, в них больше горечи и ненасытности. Горечь дает пищу моих стихам, лечит их, латая дыры слабости и отреченности, ненасытность же прихлестывает желание почивать на лаврах тонкими кожаными плетьми.

ЗАГРОБНЫЙ ВЕЧЕР

В ночь, когда сердце просит джина,
Портвейн крепленый сменит теплоту,
Присвоишь в миг полыни горькой имя —
Абсент Дега заполнит пустоту.

Прижмись к холодному окну и вспомни,
Как в переходах, растворясь в толпе,
Мертвецки пьяный дух восполнен
Уродством в «бесподобной красоте».

Не умолкает стих неуязвимый,
Гонений не страшится он судьбы.
Творец небесный, мной неумолимый,
Не обращается давно ко мне на «ты».

Тревога чаще состоит со мной в беседе
И льет бальзам на душу не спеша,
Смеется моей ветреной победе,
Заморским аквавитом в грудь дыша.

Зачем призрела жизнь меня во время,
Когда нет сил держаться на плаву,
Когда все чаще спрашиваю: «Где я?
В каких озерах вновь пойду ко дну?»

И некому уверенную руку,
Истерзанную лезвием добра,
Как символ избавления от муки,
Мне протянуть и прошептать: «Пора...»

Мне горы отпускали бы приветы,
Леса ласкали бы весенней простотой.
Здесь Мефистофель с Фаустом, поверьте,
Смеялись громче, чем наш гром шальной.

Под белым виноградом засыпая,
Мечтая вновь родиться дочерью степей,
От дум земных в ночи изнемогая,
Молюсь о том,чтобы взлететь скорей.

Притронься к детскому, наивному началу,
Закутанному покрывалом желтых роз,
Где места нет холодному причалу,
Приютом ставшему капризам диких гроз.

Всю эту боль зальет абсент кровавый
Иль джин, увеселитель хмурых дней.
Пропитые глаза и воздух вялый —
Мне душу пропивать куда страшней.