Все блоги Версия для печати
Татьяна Коваленко блогер
О Бандере
01 января 2014, 20:35

Хочу поговорить о Бандере, 105 лет со дня рождения которому исполняется сегодня, и... не о Бандере. Его можно вынести за скобки. Не он сейчас волнует умы, а отношение к нему, к его памяти, к его идеалам. Отношение в первую очередь потомков тех, против которых он боролся и чьи интересы защищал. Хотим мы этого, или нет, но он прочно вошел в украинскую и российскую историю, несмотря на то, что его имя уже более полвека старательно и настойчиво из неё всячески вымарывается. И вымарывается безуспешно.

До сих пор ему приписываются преступления, которых он не совершал; мечты, которые он не вынашивал; идеи, которые он не проповедовал; геройства, к которым он не имеет отношения.

Как-то Леонид Млечин сказал, что отношение к Бандере современных россиян – это атавизм. Далее же он утверждает, что понимает и принимает стремление украинцев к мифологизации своей истории и даже милостиво даёт на это право.

Кроме Бандеры из истории удалены многие яркие деятели, боровшиеся за независимость Украины.

Тот же Лёва Задов. Алексей Толстой в трилогии «Хождении по мукам», выполняя имперский заказ, нарисовал его диким бандитом-уголовником, а знаменитый Попандопуло из «Свадьбы в Малиновке» списан именно с него. Зачем? Для убеждения потомков, что бессменный руководитель контрразведки Повстанческой армии и личный адъютант Нестора Махно ничтожество? Тогда как объяснить его эффективную организацию отражений десятков, если не сотен, покушений на жизнь батьки? Чтобы никто не спрашивал, каким образом этот еврейский парнишка-самоучка умудрился уже после парижской эмиграции послужить во внешней разведке ОГПУ? Чтобы навязывать антисемитский и антирусский дух украинской вольницы?

Или Мыкола Арсенич. Генерал безопасности Украинской повстанческой армии, разработавший научно обоснованную теорию народной партизанской борьбы. Эту теорию впоследствии использовал знаменитый Эрнесто Че Гевара, ею восхищался генерал-президент Шарль де Голль, её и сейчас изучают в ведущих мировых, в том числе и российских, военных академиях.

Может дело не в Бандере, а в отношении современного российского истеблишмента к Украине, а Бандера – только повод. На самом деле он неудачный и неудавшийся политик, лидер без движения, командующий без армии, мыслитель без учения, учитель без последователей. Да, он пытался, старался, пыжился и хорохорился безрезультатно, но история – дама капризная – вынесла его на исторические вершины, которые он лично не заслуживает.

Герой ли он, как историческая личность? – однозначно нет. Героем его сделала нелепое чекистское головотяпство и нежелание признавать свои ошибки, мученическая смерть и судебный процесс, где, кстати, фигурировал уникальный документ за подписью председателя КГБ СССР Александра Шелепина о том, что «КГБ при СМ СССР данными о совершении Степаном Андреевичем Бандерой уголовно наказуемых деяний не располагает». Этот документ можно и сейчас лицезреть в одном из многочисленных мюнхенских музеев.

Скажете «липа»? – Охотно соглашусь. Но такая бумага с подписью и печатью действительно существует и представлена она мюнхенскому суду по его требованию.

И все же он герой.

С его именем крепко связана история украинского национально-освободительного движения, его имя стало нарицательным для части населения, не принявшей покорного советского рабства. Как бы кому не хотелось, но в современной Украине слово «бандеровец» уже звучит гордо!

Бандера – это символ независимой Украины. Ненависть к Бандере – это ненависть к государственной независимости украинского народа, это её категорическое непринятие ни в каком виде. Это непримиримая политика, результаты которой проявились сегодня на Майдане.

Кстати, на Майдане вы не увидете его портретов, но красно-черные знамёна его движения гордо реют рядом с государственными жерто-блакитными, а его, еще недавно нелепые призывы, сегодня скандируют миллионы украинцев:

«Слава Украине» - «Героям слава».

Не пришла ли пора поостыть в «историческом противостоянии» Украины и России? Не пора ли задуматься о настоящем равноправном партнерстве наших народов и государств во благо народов, а не для удовлетворения амбиций коррумпированных блатных и вертухайских правящих режимов.

Именно их необходимо выбросить из нашей жизни и из нашей совместной истории, ибо именно они – наше горе, наш позор и наше проклятие.

Аркадий Бабченко: Когда подобное будет у нас в России? Никогда. Такое — никогда
update: 27-12-2013 (00:22)

Нынешний Майдан совсем не похож на тот, что был девять лет назад. Тогда это была исключительно политическая история. Все было организовано, был лидер, были консультанты, в том числе и внешние, были деньги и политические игры.
Здесь все пришло снизу. От земли. Это принципиальное отличие. Это история не политики, а свободы. Выбора вектора направления развития страны.

В Киеве я нередко слышал, что люди сами удивляются тому, как все это вдруг взяло и заработало. "Послушай, — говорил мне украинский коллега, — украинец, это человек, который живет по принципу "моя хата с краю". Это абсолютный единоличник. Его не касается ничего, что не касается его лично. И такое объединение единоличников нас поражает даже больше, чем вас".
Достало каждого. По одиночке. Но — всех. Это история сотен тысяч частных сопротивлений, которые в итоге все вместе выросли в общее сопротивление страны.

На мой взгляд, это лучший сценарий. Именно так и должно быть. Не стадом агнцев за одним пастырем — а каждый сам по себе, сам за свое, своим умом и своей волей, но вместе — нацией, страной. Народом.

Примерно также было и в Турции. На Таксим тоже вышли совершенно разные люди. Мне, россиянину, было странно смотреть, как вместе протестуют мусульмане, феминистки, ЛГБТ, трансвеститы, футбольные ультрас и курды. Представить такое в Москве практически невозможно. Все равно что националисты с дагестанцами бунтуют на Манежной против Путина. Объединяло их все то же общее "достал".

Как написано здесь на одной из листовок: "Я капля в океане".
Но вместе эти капли — океан.
И это лучшее устройство протеста, которое я только могу представить для себя.

"Достал" — это вообще главный импульс таких протестов. Майдан это не про евроинтеграцию. Здесь совсем немногие больны идеалистическим романтизмом, и от подписания соглашения не ждут немедленно пряников небесных. Наоборот, в большинстве понимают, что дальше будет не "легче", а "труднее". При том, что и Виктор Янукович тоже совсем не пророссийский политик. Он в целом поддерживал европейский курс Ющенко. Русский язык вторым государственным не сделал, с Черноморским флотом каких-то радикальных преобразований не начинал. Но какие-то мелочи, сами по себе незначительные, накапливались накапливались и в какой-то момент накопились до критической массы. Да, катализатором послужил отказ от подписания соглашения, но всколыхнуло это совсем небольшую массу людей. Тысяч пять. Которые помитинговали несколько дней и уже почти совсем разошлись. Но власть начала делать ошибки. Одну за одной. И дошла до точки. Избиения молодежи на Майдане страна уже терпеть не стала. И припомнила все. И коррупцию, и резиденцию в Межигорье, и сакральный Золотой Унитаз, который там якобы стоит, и точечную застройку в стиле девяностых, и кумовство, и расцвет титушек и прочих бандитов, и незнание языка, и эту несчастную евроинтеграцию, и последнюю каплю — массовое избиение. И — взорвалось.
Майдан — это не про евроинтеграцию. И не про Россию. И даже не про Путина и таможенный союз.
Это про сопротивление вообще. В целом. In general.
Про "спротив", как здесь говорят.

Наблюдая и за арабской весной, и за Киргизией, и за Турцией, и за Майданом, я вообще прихожу к выводу, что все революции в итоге случаются именно по этой простой причине — "достал". Вот все — достал, и точка. Какого-то одного действительно веского повода, который, казалось бы, только и могл бы послужить началом такому гигантскому движению людей — нет. Никто не может точно сказать, что именно заставило его выйти на улицы. Называются какие-то мелкие причины, диапазон разброса которых так же велик, как и эта толпа на площади. Никто не знает, как будет дальше. Никто, по большому счету, не может даже четко сформулировать свои требования. Почти ни у кого нет плана дальнейшего развития ситуации. Никто не знает, кто будет "вместо него" и будет ли новый лучше.

Но все совершенно четко ощущают одно — достал. Все. Терпеть больше уже нельзя.
И режимы, стоявшие десятилетиями, падение которых ничего не предвещало, сыплются вдруг как карточные домики, как-то сразу, из-за какой—то мелочи.
Из-за ничего не значащего соглашения, которое, казалось бы, не подписали в этом году при этом президенте — подпишут в следующем при следующем.
Но нет. Достал. И понеслась. А там как пойдет.
Война план покажет, главное начать.

На каждой такой движухе — у нас на Болотной было то же самое — всегда есть люди из других стран. Где еще хуже. Почти всегда есть группа белорусов, которых батька совсем уж в бараний рог скрутил. Теперь на Майдане часто встречал русских. На такие вещи едут если и не поучаствовать, то хотя бы пожить свободным. День, два, неделю. Свободным человеком в свободном месте в обществе свободных людей. Как подводники: всплыть на Майдане или Таксиме — там, где вспыхнула очередная вольница — хлебнуть свежего воздуха, надышаться свободой, насытить свой организм ее молекулами, так необходимыми человеку для жизнедеятельности — и обратно в свои темные пучины, где кашалоты жрут кальмаров.
Глотнув свободы, почти анархии — высшей точки самоорганизации общества — трудно уже возвращаться в рамки диктатуры и надевать на себя ярмо авториттаризма.
И вот уже то тут, то там встречаешь одни и те же одинаковые лица. На этом можно было бы делать бизнес. Турпутевки за свободой.
Майдан — это не место. Майдан это состояние.

Помимо всего прочего, Майдан это еще и наивысшая форма самоорганизации общества. Это абсолютная, полная анархия. Не в смысле безвластия, хаоса и вседозволенности — у нас почему—то принята именно такая трактовка этого политического термина — а в смысле той формы политического устройства, когда общество достигает такого уровня развития, что власть ему уже не нужна — оно само порождает механизмы саморегулирования и отлично существует и без институтов насилия, регулирования и подавления. Идеальная утопия, в общем.

Не знаю, как насчет больших территорий и больших обществ, но практика уже даже в моей короткой жизни показала — на небольших отрезках времени небольшие общества вполне могут существовать в форме анархии. Им не нужны государственные институты. Они саморегулируются своими собственными внутренними процессами.

На оккупай-абай милиция выглядела совершенно неуместной. Лишней. Было непонятно, что она там делает. Постоянно хотелось подойти и спросить — а вы зачем здесь, ребят? Но это было небольшое общество, всего несколько сотен человек.

Таксим — уже несколько тысяч. И это тоже была анархия. Самоорганизация. Полиция, государственные институты, там выглядели уже не то что лишними — они были врагами. Таксим прекрасно обходился без них. Он кормил себя сам, лечил себя сам, и оборонял себя тоже сам. Каждое утро он сам себя будил, делал зарядку, убирал мусор, проводил совещания и вырабатывал стратегию и тактику развития — как на ближайшие сутки, так и на ближайшее будущее.

А вот Майдан… Майдан — это уже высшая математика. Когда в форме анархии живут уже десятки тысяч человек.

И милиции тут нет вообще. То есть совсем. Абсолютно.
Все вновь прибывшие отмечают это первым делом.

Один из лидеров — условных, конечно же, потому что у анархии не может быть лидеров — майдана Олег Тягнибок озвучивал цифру: на поддержание такой формы политического устройства на отдельно взятой площади уходит миллион долларов в сутки.
И это совсем не "госдеповские" деньги, как разъясняет нам в России Дмитрий Киселев. Нет, политические инвестиции там безусловно присутствуют — и шоколадный король Порошенко, и Фирташ, мы все взрослые люди и все понимаем, правда? — но немалая часть денег берется именно от общества. Уже как городскую легенду тут рассказывают историю бабушки из Донецка, которая отдала хлопцам всю свою пенсию. Владельцы маленьких магазинчиков привозят продукты или отдают их бесплатно. Люди несут вещи, еду, воду, деньги со всего Киева. Нужны покрышки на укрепление баррикад — и на следующий день площадь завалена покрышками. Со сцены говорят, что кончилась солярка — и на следующий день привезенными запасами солярки можно наполнить танкер. Не хватает дров — и строительные кампании привозят фуры стройматериалов.

И все это распределяется в обществе тоже как то само по себе. Безо всяких законов, налоговых и фискальных служб, без всяких принуждений, общество — исчисляемое уже десятками тысяч человек — добровольно взяло на себя обязанности саморегулирования и самоорганизовалось само. Появился какой—то коллективный разум, какой-то коллективный инстинкт, который, как в муравейнике или пчелином улье, стал сам, по какой-то своей природе, распределять людей и роли.
Появились свои рабочие — волонтеры, которые готовят и разносят еду, убирают мусор, таскают дрова, жгут костры, ставят палатки, кипятят чай и вообще занимаются организацией быта. Появились — откуда то из пространства, тоже сами по себе — воины, которых кормят рабочие и которые взамен за это несут службу на баррикадах по охране своего общества, обмотавшись самодельной защитой и приняв на себя добровольную обязанность первого удара и жертвования ради общего выживания. Появились добытчики — люди, которые не работают и не стоят на Майдане лично, но которые привозят продукты, дрова, палатки, воду, солярку, перечисляют деньги. Появился комендант лагеря — удивительно толковый и грамотный мужик, который тоже сформировался ниоткуда, наладил как часы работу этого сообщества и все стали ему подчинятся, потому что увидели, что это хорошо, что он профессионал. Появился и некий управляющий орган, который не является ни властью, ни государством в прямом смысле этого слова, но который взял на себя представительские, переговорные и координационные функции и которых общество приняло в этом качестве, оставляя приоритет волеизъявления все же за собой. Нашлись полицейские, которые взяли на себя функции охраны порядка. Медики, которые организовали санитарные дружины и которые, как по волшебству, появляются там, где вот—вот должно начаться. Одна такая санбригада мне запомнилась особенно — на Банковой, деловито и спокойно готовившаяся ко второму, так и не состоявшемуся, штурму администрации. Две молодые девчонки и парень. Их никто не звал, не призывал, не мобилизовывал. Они просто накупили лекарств, надели белые фтболки с самодельным красным крестом и вышли из подъезда, готовые оказывать помощь и таскать раненных.

"Спасибо киянам за щирую поддержку" — наиболее частый плакат.
По-моему, они сами были удивлены.

И вдруг открываются совершенно поразительные вещи. Оказывается, не надо никого в восемнадцать лет отрывать от семьи и учебы, насильно засовывать в кирзовые сапоги и везти на другой конец страны на два года в казармы. В мотивированном обществе защитники находятся сами. Оказалось, что не надо никого сажать в тюрьму и ловить на налоговых преступлениях — при достаточной мотивации и прозрачной организации люди сами будут стоять в очереди, чтобы отдать свое имущество, в том числе и финансовое — берите, я вижу куда и на что идут мои деньги, я сам хочу их отдать на общее дело! Оказалось, что не нужен штат насилия — люди сами осуществляют функции правопорядка, и — что совсем уж поразительно! — правосудия. И еще одно поразительное открытие — добровольно возложив на себя бремя вынесения приговора, люди оказываются гуманнее, чем государственная — законная и легитимная! — система. Когда ловят провокаторов титушек, их просто изгоняют. Двух пойманных в горсовете воров — настоящих воров, которые крали у спящих мобильники и вещи — приговорили к общественному позору, написав на лбу "вор". Этого оказывается достаточно. Брать на себя карательные функции общество уже не хочет. Право на насилие оно себе не выписывает — вот в чем парадокс.

Как ни крути, а свобода делает людей — если уж и не лучше, хотя я уверен что и лучше — то, безусловно, ответственнее.

Этот высший коллективный человеческий разум, созданный общностью объединенных одной целью и одной волей людей — да, вероятно, не бессрочный, ограниченный по времени, конечный — лучшая форма существования общества, которую я видел. И это работает.

Причем работает в обе стороны. Здесь интересна не евроинтеграция, а сам феномен выражения свободы воли. Отстаивание своих прав на выбор своего же собственного будущего. Зарождение самосознания. У меня, безусловно, есть свои взгляды на то или иное событие. Но если бы Украина точно так же вышла бы на Майдан и сказала — нет, нам не нужна евроинтеграция, хотим в Таможенный союз, и точно также начала бы отстаивать свое право на этот свой выбор — я бы сказал все то же самое: молодцы.
Просто чумовые мужики

Здесь я видел то, что не удалось нам сделать в Москве. Мирный силовой протест. Меня часто спрашивают, как я это себе представляю. А вот так и представляю. Мирно, но — силой. Без арматуры, но взявшись за руки. И просто не пропуская противника на свою территорию свободы. Вот не пропустим — и все. И делайте, что хотите. А там посмотрим, кто кого.

Можно возразить — Украина не Россия. Путин бы давно уже ввел бы танки. Да, не Россия. Ок, пусть вводит. Введет — разойдемся. Но пусть введет. Пусть уже расставит все точки над "и". Это будет — пусть и не победа — но и не поражение. Даже если бы мы и проиграли, но мы бы — хотя бы попробовали.
Первый шаг, первая победа — это очень важно. Это вектор, по которому будет развиваться ситуация — и развиваться именно к победе или к поражению. На Майдане первая победа была за Майданом. На Болотной — за властями. Мы отступили сами. И завоевать этот утерянный плацдарм, боюсь, малой кровью уже не получится.
Все решается в первые два-три дня.

Когда подобное будет у нас в России? Никогда. Такое — никогда. Ну или во всяком случае не в ближайшей перспективе. Для того, чтобы был Майдан — нужно общество. А именно его-то в нашей атомизированной стране — не стране даже, а территории, населенной людьми, говорящими на одном языке но не объединенных друг с другом более ничем — и нет. Чтобы стать нацией надо уже — быть нацией. Чтобы драться за свободу — надо уже быть свободным. "Мы нация, а не быдло" — слоган Майдана.

Здесь вообще возникает парадокс. Революции, по моим наблюдениям, в наше время становятся уже лишним, ненужным, рудиментарным инструментом эволюции человечества. Ситуация либо созрела, либо нет. Если общество надо поднимать на революцию — значит, его не надо поднимать на революцию. Ситуация не созрела. Но когда ситуация созрела, общество в революции уже не нуждается. Оно уже, само по себе, начинает жить на новом уровне. Но сделать первый шаг в этой цепочке переходов на новый уровень без революции пока ни у кого еще не получалось.

Таким образом созревшая ситуация говорит нам о том, что ситуация не созрела. А без созревания ситуации невозможно сделать первый шаг.
Как разрешить этот парадокс, я пока не знаю.

По этой логике — а все развивается по этой логике — Майдан существовать не может.
Но он существует.
И это данность.

Я не знаю, чем все это закончится. Победят они, или проиграют. Будут стоять столько, сколько захотят сами и уйдут по собственной воле, или же их сметут водометами и газом. А смести можно все, что угодно. Три тысячи обученных бойцов в бронежилетах и со щитами способны творить чудеса. В этом я убедился.
Но они хотя бы попробовали. Взяли власть за шкирку, подтянули к себе и сказали: "ребат, а вы не офигели ли часом"?
В отличие от нас.

Уезжать не хочется. Возвращаться с территории свободы в свои черные глубины всегда тяжело. Но эти две недели дали мне запаса свободы еще на несколько месяцев, и можно как—то жить дальше.
На таможне очередь. Причем именно с российской стороны. Двадцать пять машин пропускают два с половиной часа. Хотя работают все быстро, Я не знаю, почему так получается. Какой-то системный дефект.
— Есть что либо запрещенное? — это на осмотре машины.
Да. Есть. Человеческое достоинство, внутренняя свобода и мозги.

Майдан мне не снится. Для этого должно пройти время. Эти две недели составили отдельную, и довольно значительную, часть моей жизни. И эти люди — и тот безымянный депутат, который на баррикадах с мегафоном призывал полицию не проливать кровь, и та плачущая девушка, и тот маленький паренек, которому было страшно, и тот католический пастор в берете морского пехотинца, и тот ветеран Афганистана, и парнишка, оравший во все горло, упираясь ногой в баррикаду, а спиной в щиты "Беркута" — все эти люди, которых я никогда не видел раньше и которых никогда не увижу после, но которые стали мне вдруг почему—то дороги, тоже составляют теперь отдельную часть моей жизни. И я их обязательно буду вспоминать. И видеть во сне. Но — потом.
Пока же я еще там. На этой площади. С этими людьми.
Дышу волей.

А Россия все равно будет свободной.
Обязательно.

Аркадий Бабченко
специально для "Свободной Трибуны"

За что русские ненавидят Украину? Точнее, не все русские, а только тяжело больные вирусом государственного патриотизма. Что апологеты Совдепии, что любители хрустеть имперской булкой, что их красно-коричневый синтез — всех сводят эпилептические судороги при одном лишь упоминании независимой Украины. И нет ничего веселее, чем ворошить острой палкой украинской темы навязчивые неврозы патриотической общественности.

Российский патриотизм — явление, выросшее не из недр народных и даже не из кругов отечественной интеллигенции. Российский патриотизм последовательно разрабатывался в высоких государственных кабинетах, специально под нужды имперского проекта. Неудивительно, что лейтмотивом нынешних патриотов-государственников стал глубокий рессентимент — «мы все вернем назад». И от Украины уж точно нужно оттяпать кусок пожирнее — ради «воссоединения русского народа».

Российско-украинская граница подается как нечто, что раскололо русскую нацию. Это представление коренится в превратном понимании понятия «нация», характерном для отечественной интеллигенции, хронически не желающей приобщаться к западной социально-политической мысли.

Существует два основных подхода к описанию феномена национальных государств. Первый называется «конструктивизм»: нации являются социальными конструктами, которые формируются совместными усилиями людей. В основе нации лежит соглашение о равноправии и сотрудничестве — оно и становится новой точкой сборки обществ в эпоху национальных государств, заменяя собой прежние религиозные и сословные институты. Вторым подходом является «примордиализм» — в нем нации существуют изначально, как антропологические категории, а национальное государство — просто политическая форма организации этноса в современную эпоху.

Примордиалистское восприятие наций по образу собачьих пород является ныне маргинальной теорией (попробуйте-ка провести четкие границы между этносами, а с точки зрения генетики их и между расами-то провести сложно). Примордиализм попросту противоречит ежедневной практике развитых национальных государств: к гражданской нации может присоединиться любой, если он разделяет ее базовые ценности, докажет свою пригодность и пройдет формальную процедуру принятия гражданства.

Теперь вернемся к украинскому вопросу. Рассматривать русскоязычное население Украины, Белоруссии, Казахстана и стран Балтии в качестве кусков русской нации, отрезанных от тела, можно только с позиции примордиализма. С позиции «крови и почвы». Тогда как с позиции конструктивизма русскоязычные граждане Украины — часть украинской гражданской нации. Мультиязычная нация — случай обыденный. В Канаде говорят на двух языках (английский, французский), а в Швейцарии на трех (французский, немецкий, итальянский). Ключевым является выбор, самоопределение — подпись под текстом национального соглашения.

Жители Украины поставили свою подпись в 1991-ом году на референдуме о подтверждении Акта о провозглашении Независимости Украины, когда 90% проголосовали «за». С тех самых пор все противоречия между донецкими бандитами и деревенскими нацистами можно считать диалогом в рамках одной нации. В США противоречий между условным Техасом и условным Нью-Йорком едва ли меньше. Даже повоевать когда-то успели.

Однако, пока украинцы шумно ищут национальный компромисс, русских продолжает мучить ночной кошмар примордиализма. Как верно заметили в одной хорошей статье, посвященной истории национализма — примордиализм, будучи маргинален в науке, остается популярен на обывательском уровне. Тому есть несколько причин.

Первая — биологическая. Все мы приматы, мышление которых заточено под меж-групповую конкуренцию. Нам удобно делить мир на «своих» и «чужих», цепляясь за самое очевидное — внешность, язык и т.д. Тогда как понимание нации, основанной на общих ценностях, требует умственных усилий. Поэтому к восприятию нации как «крови и почвы» обычно склонна, скажем так, наименее интеллектуальная часть общества (эвфемизм для слова «быдло»). Тут можно сказать лишь одно — не будьте, люди, обезьянами.

Вторая причина — историческая популярность примордиализма в Восточной Европе. Первые национальные государства — США, Нидерланды, Британия, Франция — стали таковыми благодаря действиям третьего сословия, буржуазии. Западно-европейский национализм базировался на принципах либеральной философии (Джон Локк, Дэвид Юм, Адам Смит), построенной вокруг концепции «общественного договора».

Однако к Востоку от Рейна начиналось царство дремучего средневековья, где буржуазия была слишком малочисленна, а национальная повестка формировалась совсем другими силами. У народов, томившихся под пятой империй, это была интеллигенция. За основу национализма она брала этническую (деревенскую) культуру. Чешский историк Мирослав Грох выделил несколько стадий. Примерно так: «сначала интеллигенция шьет вышиванки, затем интеллигенция носит вышиванки, затем вышиванки носят все, а потом случается революция». В общем, яркие этно-культурные символы вместо «общественного договора». Это родовая травма восточно-европейских национализмов (в т.ч. украинского) — где вопросы языка, религии и прочих вышиванок, подчас, волнуют политиков куда больше реальных политэкономических проблем.

У титульных имперских народов с национализмом все сложилось еще хуже. Его специально разрабатывала имперская элита, убоявшись национальной революции с гильотиной и прочими прелестями. Прусские патриоты Гегель и Фихте подогнали удобную теоретическую базу, в которой государство является единоличным выразителем чаяний нации — ее практически под копирку перенесли в Российскую Империю. Фактически, «национализм», который скормили русским — этно-культурные пляски с бубном плюс культ всесильного государства. Вместо «свободы-равенства-братства» — «самодержавие-православие-народность».

К такому национализму логично напрашивается «ирредентизм» — идея воссоединения с собратьями, якобы томящимися под властью (подставить нужного злодея). Самих «освобождаемых» можно даже не спрашивать. Особенно удобен ирредентизм в качестве оправдания для экспансии имперского государства (Германия, Россия). Понятно, что это имеет смысл лишь в контексте примордиалистских взглядов. Такова созданная в недрах все той же имперской канцелярии идея «триединого русского народа» (великороссы-малороссы-белорусы), уходящая корнями еще в средневековье:

"Русская историография традиционно полагала, что, само собой разумеется, Московское государство является прямым преемником Киевского и что державная власть, которой некогда владели великие князья киевские, перешла от них в руки московских правителей. Западные ученые также по большей части признают прямую преемственность между Киевом и Москвой. Вопрос, однако, отнюдь не очевиден. Ключевский первым подчеркнул коренные различия между северо-восточными княжествами и Киевским государством. Впоследствии Милюков показал, что традиционная схема берет начало в писаниях московских публицистов конца XV- начала XVI в., старавшихся поддержать московские притязания на всю Россию, особенно на земли, находившиеся тогда под властью Литвы; у них она была некритически заимствована историками периода империи."

Пишет гарвардский историк Ричард Пайпс («Россия при Старом Порядке», 2012)

Увы, примордиализмом крепко ушиблены как русские, так и украинские историки. Типичный спор выглядит, как попытка перекричать оппонента и доказать ему, что жители «Киевской Руси» были русскими/украинцами. На «древних русов» отвечают «древними украми» и понеслось... «Древние русы» нам кажутся чуть более адекватной концепцией лишь потому, что мы к ним привыкли.

Однако, в контексте господствующего в западной науке конструктивизма, все эти камлания вокруг культа предков не имеют ровным счетом никакого смысла. Какое отношение события 10-го века имеют к нациям, сформировавшимся в 19-ом? Скажем, если завтра на основе референдума будет объявлено о создании государства Соединенные Штаты Сибири — это будет рождением новой нации, независимо от «исторического бэкграунда» (хотя, уверен, найдутся народные умельцы, которые выведут сибирскую нацию из 10-го века — это, как говорится, не мешки ворочать).

Самое смешное, что примордиалистские мифы, инсталлированные в русские головы, надолго пережили экономическую реальность, за ними стоявшую. Исторически главной проблемой России было низкое качество земли, дополняемое холодным климатом (русский крестьянин имел в 1.5-2 раза меньше времени на обработку земли, чем западно-европейский). Не мудрено, что подлинной русской идеей стал Drang Nach Suden, битва за чернозем, а плодородные земли Украины стали главным приобретением в этой битве. Отсюда и все остервенелые попытки удержать ценный актив. Но нынешние экспортные товары — это не зерно, а нефть с газом. Место главной дойной коровы теперь занимает Сибирь.

Подводя итоги:

— Нет никакого разделенного русского народа, который должен быть «воссоединен». Хотите вы того или нет, украинская нация существует. Она состоит из равных украиноязычного и русскоязычного сегментов. Они оба проголосовали за это 1991-ом году. И пока, вроде бы, не передумали. Политическое бурление в Украине — это не признак слабости или зыбкости общности. Напротив, нормальный для национального государства поиск компромисса. Признак общественной слабости — это как раз российская диктатура.

— Нет никаких священных «исторических границ», которые должны быть «восстановлены» — границы, оставшиеся от СССР ничуть не менее «историчны», чем границы Российской империи. Почему одни границы «исторические», а другие нет — может кто-нибудь внятно объяснить? Современные Украина и РФ — это новые государства, созданные в 1991-ом году. Попытка переиграть в одностороннем порядке — это банальная агрессия, пускай даже трижды политая соусом ирредентизма.

— И, наконец, нет никакой украинской «девы в беде», которую нужно спасать от российского дракона. Нынешняя Россия не способна на масштабную агрессию — видимо, тот самый случай, когда Бог бодливой корове рога поотшибал. А все угрозы обратить в свою веру при помощи ОРТ, Аркадия Мамонтова и программы «Аншлаг» — так эффект, сами понимаете, скорее будет обратный. Украинским националистам следует перестать эксплуатировать тему кацапской угрозы. Понять, что мультиязычная нация — это нормально, и русский язык — всего лишь язык, а не враг. А вот когда политическая партия отчитывается о работе количеством вышиванок, маршей и книг про «Голодомор» — это как раз ненормально.

Русские примордиалисты и украинские примордиалисты, конечно, удобно дополняют друг дружку. Пока одни пускают пену изо рта, изображая несуществующее возрождение давно почившей империи, другие могут на потеху всему миру трясти вышиванками в парламенте, вместо реальной политической работы. Но кто-то же должен прервать порочный круг. Как там говорили в детстве: «кто умнее тот и прекратит»?
Читайте также:

Украина как ледокол русской евроинтеграции