12.
Производство: Россия, 2007.
Режиссер: Никита Михалков.
В ролях: Сергей Маковецкий, Никита Михалков, Сергей Гармаш, Валентин Гафт, Алексей Петренко, Юрий Стоянов, Сергей Газаров, Михаил Ефремов, Алексей Горбунов, Сергей Арцибашев, Виктор Вержбицкий, Роман Мадянов, Александр Адабашьян и другие.
Эпиграф: Не следует искать здесь правду быта, Попытайтесь ощутить истину бытия. (Б. Тосья)
Слоган: Закон превыше всего, но как быть, когда милосердие оказывается выше закона. (Б. Тосья)

У них нет имен, но есть порядковые номера.
У них нет права на ошибку, но есть право голоса.
Здесь они – безлики, но у каждого в обычной жизни существуют свои проблемы и спрятаны сотни скелетов в шкафах…
Они решают судьбу постороннего человека, но не могут изменить свою собственную.
Цена их ошибки – человеческая жизнь. Цена человеческой жизни – их личная убежденность.

«Лед тронулся, господа присяжные заседатели…» - вскричал один из самых известных литературных героев ушедшего столетия. В фильме Никиты Михалкова «12» ярчайшим лучом освещена процедура вынесения вердикта этими 12-тью, случайно оказавшимися вместе людьми. Вердикта по делу, все детали которого, как кажется, изначально ясны каждому из присутствующих в этом мрачно-унылом спортивном зале, где и происходит почти все основное действие фильма.
Не скрою, что когда я садился смотреть «12», то относился к фильму с изрядной долей скептицизма. Уж слишком громко кричал насыщенный, размещенный на анонсе слоган «Для всех и про каждого». Уж слишком много противоречивого говорили об очередном творении Никиты Сергеевича. К тому же должен признаться, что не являюсь поклонником такого явления в кинематографе, как сидение в кресле режиссера одновременно с участием в съемках. Нередки случаи перетягивания одеяла на себя, либо же другая крайность: откровенная халтура, прикрываемая профессиональным статусом режиссера. И еще одно обстоятельство мучило меня. Данный фильм являлся своеобразным римейком на картину «12 разгневанных мужчин», снятую аж в 1957-ом году. Естественно, что тогда к процессу съемки подходили более строго, нежели в наше время, весьма богатое на «фильмы-однодневки», уже к середине просмотра которых в кинотеатрах остаются только влюбленные парочки на задних рядах. Вполне справедливо я боялся провала картины Михалкова, которому в полной мере симпатизирую как режиссеру, как творческой личности.
И совершенно зря. Хотя с самого начала и казалось, что история будет разворачиваться медленно (чуть меньше двух с половиной часов картины вкупе с ограниченным пространством действия говорят сами за себя), к концу просмотра, наоборот, хотелось, чтобы действие продолжало идти вперед семимильными шагами. И не заканчивалось, не дойдя до единственно возможной кульминации.

Начинается фильм не то, чтобы скучно, но как-то без «драйва». Причем я понимал, что «драйва» действия здесь, по сути, и не будет, и ожидал стремительности в психологии, в развитии драмы. Да, судебный процесс подошел к концу… Да, за горами (как в переносном смысле, так и в прямом, – за Кавказом) остались выматывающие часы / дни / недели ожидания в душных судебных залах, наполненные слушанием дела о том, как чеченский мальчик зарезал своего приемного русского отца, офицера российских войск. Кажется, что судебно-бюрократическая волокита – ущербна: здесь она ни к чему. (Наверное, поэтому Никита Сергеевич не показывает самого судебного процесса, ограничившись рядом фрагментов тех злосчастных для мальчика часов да выдержками из протоколов.)
«Идут двенадцать человек…» - вспоминается строчка из одноименной с фильмом поэмы Блока, посвященной революции 1917-го года. В какой-то степени, решение присяжных и должно быть революционным, им предстоит нелегкая работа по выяснению истины. В правде, в объективности которой, входя в спортзал за героем Александра Адабашьяна, не сомневается никто, их устраивает все. Им хочется поскорее покончить с формальностью, все уверены в виновности юного чеченца. И все куда-то спешат по своим делам.

Потрясающий актерский состав играет свои интернациональные и разнокалиберно-профессиональные роли, повторюсь, безо всякой халтуры. Исконно русские люди спорят с евреями, украинцами, грузином. Простой водитель такси, рубаха парень с весьма незамысловатой речью; крупный бизнесмен, на счету которого не один патент, совершивший один из многих прорывов в мире техники, является руководителем, под чьим началом «ходят по струнке» свыше полутысячи человек; директор кладбища, вкладывающий полукриминальные деньги в обустройство сельских школ; иные бизнесмены, рабочие, люди искусства. Их судьбы неожиданно переплелись в этом поросшем паутиной стылом спортзале.

Сергею Маковецкому досталась в фильме одна из ключевых ролей (коих, на мой взгляд, три – бизнесмен-технолог (Маковецкий), председатель присяжных заседателей (Михалков) и таксист (Гармаш)). Именно ему предстоит сыграть первого присяжного, сомневающегося в виновности мальчика. И делает он это даже слегка с перебором: вместо того, чтобы, как и подобает человеку, от решений которого на локальном уровне зависят жизни более пятисот людей, говорить властно и уверенно, взвешивая все факты и не распыляясь на эмоции, он сыплет одними неуверенными междометиями, перемежая их с паузами в попытках подобрать слова. Что это: упущение сценария или же тонкий режиссерский ход, склонный показать волнение и ответственность в принятии решений такого рода даже уверенных в себе людей? Оставлю этот вопрос на собственный вывод каждого зрителя.

Но вот и закончил свое невнятное выступление Маковецкий, так и не приведя ни одного разумного довода в защиту своей позиции. Теперь должна сыграть свою роль оппозиция в лице остальных 11-ти человек, уверенных в полной и абсолютно доказанной виновности подсудимого. И тут сценаристы и режиссер отдали первую скрипку Сергею Гармашу. Абсолютно при этом не прогадав. С уверенностью можно утверждать, что эта роль – одна из лучших работ Гармаша в кино. (Сказал бы лучшая, но роль майора Короткова в культовом сериале «Каменская» не дает мне права так расставлять приоритеты.)
Персонаж Сергея в «12» - типичный водила с присущим только этому социальному классу менталитетом. Раз за разом повторяя свой основной тезис («Ну что за бред?!», «Ну это же чистый бред!», «Как вы не понимаете, что это бред?!»), по поводу и без повода называя мальчика-подсудимого ублюдком, уродом, скотом, сволочью, он, тем не менее, не кажется навязчивым, непроходимо тупым типом, которого в жизни интересуют только две вещи: машины и телевизор. Нет, наоборот, интересно наблюдать за тем, как он отвергает то, что имеет право на существование. И делает это только на основании того, что искренне считает: в России и так уже не продохнуть от выходцев с Кавказа, а если уж они еще и убивать будут собственных родных, то вообще, господа присяжные заседатели, тушите свет и пакуйте чемоданы, стремясь поскорей покинуть это гиблое место. И в чем-то, необходимо признаться, он прав.
Но стоит ли на основании этой предубежденности вообще не рассматривать никаких иных мотивов жестокого преступления? Нет. И это раз за разом доказывает тайное (по настоянию Маковецкого!) голосование. Если в первый раз один голос против одиннадцати еще нельзя было назвать удивительным фактом (все к тому и шло), то вот второй раз, перед которым Маковецкий еще раз подчеркивает собственную неуверенность, говоря, что если все опять проголосуют так же, то и он в итоге сменит свое мнение, удивляет непоследовательностью кого-то еще из присутствующих. Счет 2:10.

«Это какая-то ошибка!» - таков смысл восклицания героя Гармаша. Даже Михалков, разворачивающий записки, кажется удивленным подобным развитием событий. И тут же ответственность за второй голос берет на себя мудрый еврей, своими сентенциями доводя чуть ли не до бешенства несчастного упертого водилу. За психологизм момента хочется крикнуть: «БРАВО!» И продолжение этого психологизма чудится в меряющих пол тюремной камеры шагах мальчика, монотонно бубнящего по-чеченски: «Раз, два, три, четыре, пять…» Его судьба уже не кажется совершенно точно определенной и упакованной лет на десять в зону особого назначения.
Впрочем, для Гармаша есть и наивысшая по накалу сцена в фильме. Происходит она в тот момент, когда герой Стоянова тоже начинает сомневаться в виновности чеченского мальчика. Частный извозчик представляет на глаза публике душераздирающее зрелище: психологическое давление на Стоянова, заключающееся в чересчур подробном описании того беспредела, который он может однажды застать у себя дома, возвращаясь с работы. Рассказ действительно не для слабонервных. Жена и ребенок любого (в лице Стоянова Гармаш обращается ко всем, кто попустительствует разгулу этой «черноты» на улицах «светлого города России», тем самым «благословляя» их на все новые и новые изощренные убийства) человека могут лежать дома с перерезанным горлом, «изнасилованные и изрезанные в клочья», а их убийца спокойно дожидается хозяина квартиры для завершения своего дела. Вот человек приходит с работы уставший и видит… трупы любимых им членов семьи. Уже бывшей семьи. А в это время…
Наверное, многие вздрогнули или наоборот застыли, когда Гармаш со словами: «острым холодным лезвием пилит от уха до уха», эффектным движением «отрывает» голову Стоянову и сжимает в руке… кожаный мяч. Да, эта сцена является одним из самых ярких, критических, накальных эпизодов фильма.

Остановить разбушевавшегося водилу может только сила; показная или действительная – не важно. Главное, чтобы она была по-своему аргументированной. Такой силой и обладает персонаж, сыгранный вообще без всяких погрешностей Сергеем Газаровым. Демонстрация умений владения ножом вызывает только уважение, и ни в коей мере не стоит опасаться того, что этим самым «холодным оружием» будет причинен вред невиновному человеку. Это умение, сноровистость достигались не для убивания, не для нанесения увечий, а для себя. Хотя об этом и не говорится в фильме, но это чувствуется: герой Газарова сам не станет затевать конфликт, он будет только защищать.
«Поверженный» этим и еще рассказом Маковецкого о «бессмысленной, слепой, безжалостной женской ревности», Гармаш сидит в углу, но создается впечатление, что он мечется из угла в угол, как минимум в душе. Длинный трагический монолог, итогом которого явилась перемена мнения на диаметрально противоположное («Слушай… Я голосую, что… пацан не виноват…»), и дрожащая рука, и взгляд, устремленный в стол, довершают картину душевных терзаний.

Теперь мне бы хотелось отметить игру Алексея Горбунова. Без малого две трети фильма этот персонаж ограничивался ничем не примечательными короткими репликами, и лишь на исходе второго часа действия он пытается показать свою точку зрения. Будучи директором кладбища на протяжении вот уже восьми лет, он рассказывает о махинациях с могилами. На замечание одного из героев, мол, часики-то, «Роллекс» которые, дороговаты для кладбищенского директора, он отвечает историей, тезис которой сам же и формулирует: «На деньги мертвых я помогаю живым…» И никто его не вправе упрекать с точки зрения морали.
Но исходя из этой сцены слегка удивляют зрителей откровения Горбунова, касающиеся того, что у него из-за нехватки свободного времени и безразмерной любви к девушке в последнее время часто случаются поллюции. В принципе, здесь нет ничего страшного, но не такой это человек, чтобы вот так запросто признаться в подобном. Угрюмый могильщик ломает все стереотипы «баек из склепа», показывая, что и на службе у смерти всегда есть место чувствам.

«Стойте, стойте… Куда же вы?» - восклицает неожиданно герой Михалкова, когда все 11 человек, проголосовав за невиновность парня, уже кинулись обниматься и радостно замышлять новые планы. С этого момента и разворачивается борьба за жизнь мальчика. Остальные присяжные с неподдельным недоумением, так же как и зрители, смотрят на своего председателя, откровенно не понимая его позиции. Но когда Михалков отвечает на растерянные взгляды «коллег» словами: «Я считаю, что он виновен» и предлагает жесткую аргументацию своим действиям, только тогда начинаешь понимать всю суть дела, нащупывать подводные камни, подоплеку событий. А выглядят эти до поры до времени скрывающиеся в пучине валуны гладко и без всяких шероховатостей: на свободе мальчика ждет смерть, а в тюрьме – жизнь. Вот так дуально распределив приоритеты, российская Фемида словно бы насмехается над всеми уже в конец измученными затянувшимися психологическими баталиями людьми. Им необходимо ответить на самый главный вопрос: согласны ли они принять на себя заботу о мальчике, над которым зависла реальная угроза, или, выпустив его на волю, они умывают руки, дескать, свое дело мы сделали, а дальше – извините, не наша прерогатива.

Я поймал себя на мысли, что выстроенная Михалковым цепочка предположений, оказавшаяся правдой, выглядит еще более ужасной, нежели тот выбор, что сейчас предстоит сделать присяжным. Крупная компания пойдет на все для достижения своей цели, которая выражается в полном захвате дома с проживающими в нем, в числе прочих, русского офицера с приемным сыном. На все. Даже на убийство офицера Володи, обстряпав это так, что все подозрения и улики указывают на мальчика. Вот что ужаснее всего: равнодушие к чужой жизни в нашей стране уже давно вошло в норму, но когда этим равнодушием прикрываются, возводя его в степень безразличия к судьбе маленького гражданина с инородным вероисповеданием, тут необходимо бить во все колокола.
И контрастом к этому безразличию Михалков показывает искреннее желание помочь мальчику ни много ни мало остаться в живых. Его изначальный план по заключению чеченца в тюрьму, стремясь оградить его от мощных рук корпорации, кажется бесчеловечным и, что греха таить, слабым: если такой альянс, проворачивающий широкомасштабные сделки, захочет убрать парня окончательно, никакие тюремные затворы и камеры того не спасут. Поэтому и приходится людям, еще недавно уверенным в вине подсудимого, принять активное участие в его жизни на воле. Дабы их вымученные «не виновен» не прошли даром.
Однако на деле эту реальную помощь может оказать только один из них, пенсионер-художник, свободно изъясняющийся на чеченском языке и не терпящий, когда его именуют бывшим военным. Он и берет на себя обязательства помощи мальчику.

Лейтмотивом по всему фильму проносятся чеченские сцены. Вот где высший пилотаж в съемках! Селения, живущие в мире, и война, разрушающая взрывами каменные дома, желание мальчика стать таким же взрослым, как угрюмые бородачи, окружающие его, соперничает со стремлением не сделать вид, что ты боишься этих вооруженных до зубов людей, которые, проезжая по улицам родного селения, никогда не знают, что им придет в голову в следующий момент. Быть может, удовлетворить свою похоть, а может, запустить из гранатомета залп в сторону мирного домика. И все это со спокойными лицами профессионалов, уже не раз вытворявших подобные вещи. И это пугает. Но мальчик пытается внушить себе, что ничего опасного в войне нет. Однако одними самовнушениями убедить себя сложно, особенно когда видишь перед собой взрослых воинов Аллаха. Драма, драма и еще раз драма – вот что такое эти короткие, но полнометражные сцены из жизни народа Кавказа.

Финал фильма оставляет некую потерю надежды, когда герой Маковецкого уже после оглашения оправдательного приговора возвращается в этот мрачный зал, чтобы забрать с собой икону, случайно оказавшуюся здесь во время заседания, и видит воробья. На мой взгляд, воробей символизирует в картине некую легкость, беззаботность, служит антиподом к тяжелым жизненным реалиям. Ведь жизнь простой пичужки никогда не столкнется с теми переживаниями, что выпали на долю парня, узнавшего, что его подставили по всей программе ради материально-корыстных интересов. Легкость и беззаботность, парящие в воздухе вместе с птицей, не нашли отражения в жизни и душе подростка, рано узнавшего, что такое настоящая война и страх. А когда Маковецкий забирает икону, зрителям кажется, что вместе с ней уносится из зала справедливость. Уносится, чтобы больше не вернуться. Она уже отслужила свое, так зачем же тратить новые силы на кого-то еще?
И последний оплот справедливости падает, когда в морозную стужу улетает маленький воробушек. Он тоже отслужил свое.
От этого финала веет безысходностью. Ничего изменить нельзя. Но если удалось спасти от верной смерти хоть одного человека, жизнь этих двенадцати людей уже прожита не зря.