Я был тобой,
парящей в облаках,
я был твой смех,
как зверобой он пах.
Рождаясь, я ласкал
тебя любым движеньем,
и мыслью самой, чей
крутой подчас оскал
Вводил тебя во мне во грех
непритяженья.
И он похоронил меня - обвал,
когда узнал,
Что ты другого полюбила.
Банален старый карнавал -
как это мило.
Катился я в века
затёртой вдрызг деньгой,
не твой, не свой, ничей.
Беда: жизнь коротка,
и разнимал себя, как сотня палачей,
под мятой фиолетовой фольгой
в яичного желтка
Стрельбе косых лучей.
Остатки кипятка
студил, стыдил, стяжая благородство,
наивной степенью банкротства,
в котором блещет дух, серебряный карась,
который раз ударно поразясь.
И как болван топтался – в чём причина,
что красота-жена, герой-мужчина
за палицей лица,
до сердца пауз если выжать,
не может до конца,
как не итожь,
простить себе единственную ложь,
и продаёшь
её, чтоб как-то выжить.
И вот однажды ночью я в молитву,
морозно обнажён,
вступая, как в погибельную битву,
казалось, что «ошибся этажом»,
настолько тихо стало в поднебесье,
и редколесье
выпустило вздох,
и, исподвечным сумраком пронизан,
то ль юродивый, то ли скоморох
мне подмигнул: и ты, что ль, здесь прописан?
Подвинься, дай погреться у костра!
И, перлюстра
ционно бармалеен,
давай шутить, как над собой. Остра,
моя сломалась шпага, ус отклеен,
и, щёлкнув, что-то сделалось в глазу,
пустил слезу,
смешную, как эректор,
и на обломке шпаги колбасу
поджариваю: угощайся, Гектор!
И я - простак,
и мне довольно простоты,
ты плачешь танцем в городах,
волшебницей лесною,
АнтиОмфала красоты.
Тебя люблю я, ты
навечно в облаках,
но не в стихах,
а просто так –
со мною.

Они живут в стеклянных ульях,
И, сидя на железных стульях,
Вершат привычные дела,
Чиновник, менеджер и частник -
Раз хочется, пусть будет праздник!
Тоска со скукой умерла
В чаду всеповодных застолий:
Со страстью праздных богомолий
Летят в эфир шансон и мат,
Бурлески там играют в лицах,
У Капитана на петлицах
Лапша и давленный томат.

Там дни шагают, как солдаты,
Мечты невинны, грёзы смяты -
В корпоративный дух слились;
Он чтится с ревностью обетов,
И блеск отравленных стилетов
В оскалах имиджевых: «Чиззз!»…
Там Арлекины в серой форме
Насилие приводят к норме,
Чтобы сошлось число голов,
Ряды безумных Панталоне,
Сражаясь в хитром котильоне,
Кружатся у пивных ларьков…

Там Пульчинеллы спать ложатся
Под скрип дежурного паяца
С экранов, что сулят успех,
Купи лишь, ешь, и пей, и внемли
Живи десятков пять ли, семь ли
Бесславных лет; всё как у всех...
А Флавио - ты слышал, Тони?
Подрался и теперь на зоне,
Хлыща какого-то пришиб,
Что заставлял его девчонку...
Гляди-ка, к пенсии тысчонку...
Так ведь Уран с созвездьи Рыб...

Серьёзны новости Минфина,
Хохочет дико Коломбина,
Соврёт «на голубом глазу»
Дзанни второй, скользит планета
По складкам бархатного пледа;
Её не словит, как слезу
Пьеро, лошара… Так забавно
Тарталья в скором жесте фавна
Той Коломбине даст шлепок,
Мол, ах, чертовка, ты волнуешь…
Саднит – ты йодом и подуешь,
И всякий знает свой шесток.

Уродлив и смешон, ласкаясь
Он скачет, как горбатый заяц -
Служитель-город, мот и жмот,
Звенят трамваи, лужи блещут,
Как миражи, вдали трепещут
Подруги королевы Мод…
…А над вокзалом – медь утраты,
И смерть ценою в полкарата
Экспромтом сбацает урла,
И за стеною плач ребёнка,
И в красных яблоках клеёнка,
И Изабелла… умерла.

...это как если растянуть падение в пропасть на годы, и находиться сразу в разных точках этого падения, но далеко ещё от полной невидимости того мира, откуда падаешь. Медленно-медленно. Всё вроде бы ещё видишь, но уже ясно отдалён от всего, и прямо физическки ощущаешь, как рвуться ниточки-связи, одна за одной. Это они там живут, строят планы, надеются, любят, преодолевают... А у меня уже ничего не будет, к чему стремился бы всей душой - кроме смерти, естественно. Не было и не будет любви... "Я внутренний-настоящий" исчезаю из этого мира совершенно безболезненно для него, продолжая просыпаться каждый день для выполнения своих обязанностей, движимый только порядочностью и чувством долга. Изо дня в день, из года в год. Это несправедливо? Вряд ли, тем более что справедливость вырабатывается обществом как некий экстракт, состав которого постоянно меняется. Желания писать нет ни на полбуквы. Жизнь в своём истинном значении закончилась, нужно иметь мужество это признать и просто с достоинстовм доиграть свою роль до конца, судя по всему (решительно по всему), именно этого хочет от меня Бог. Кушать подано.

Я падаю в густеющее время,
Как в бесконечный лестничный пролёт,
Как наудачу брошенное семя,
В полёте превратившееся в плод

Слова, дела и лица - мимо, мимо,
Не знаю сам, чего ищу и жду,
А всё, что поразит неповторимым,
Похоже на извечную вражду

Меж тьмой и светом, камнем и волною,
Давно осела пыль из-под копыт,
И жизнь мою коростой кровяною
Смывает дождь с чужих могильных плит,

А что всего дороже и роднее
Ушло навек... Куда же ты, постой!..
Корабль уходит в вечность, на корме я,
И тает берег в дымке золотой.

Приобретая черенки и грабли,
Как сабли для гусарственных сердец
Ты повторяешь: “Why you has’nt be lovely?”*
Ты говоришь: «Он был нам всем отец».
В рассвете сером выходя на речку,
Не чтоб увидеть – чтобы позабыть,
Ты вцепишься в туманы, как в уздечку:
Не умирая, можно и не жить.

“Mayflower”, высокие цилиндры
И бакенбарды множества купюр
Кого-то поразят усмешкой Индры,
А кто-то убедится – блеф и сюр
Всё, что сквозит и светит фонарями
Из вожделений, из картин живых,
Что там, за равнодушными морями
В чужом театре, из зеркал кривых
Всё те же маски скалятся устало,
Всё тех же голосов базар хмельной
Кричит и лжёт, тебе же не пристало -
Кому-то мало, ты же не больной.

На перстень леших в грузном лимузине
Не нагадали брови сурьмяной,
Как будто помня, в согнутой осине
Вершитель бычеглазый и срамной
Твою увидит руку, и, беснуясь,
Сломает благонравия костыль,
А ты опять уйдёшь, зарёй любуясь,
Оставив сзади дождь, и зной, и пыль.

Раздав русалкам звёздные купели,
А галкам маслянистую тоску,
К виску приставив соловьиной трели
Ужели вздор – по рощи пояску
На горизонте вычислишь названье
Того, о чём мучительно молчишь,
Схрустишь морковкой чин, и спесь, и званье,
И даже между прочим огорчишь,
Не зная, чьих-то ангелов безродных -
Тем, что на память плакаться не смог,
И в зал войдёшь безвестных и свободных,
Чтобы сказать «Люблю» и «Славься, …

*почему ты не должна была быть любима?
или любим?

 

Стоп-стоп! Достаточно! Похоже, самая подходящая для вас роль - Фальстаф

т.е. конечно, сэр, сэр Джон Фальстаф, не будем забывать, что этот врун, болтун и хохотун, пройдоха и выпивоха носил рыцарское звание. Сам-то он вспоминал об этом при каждом удобном случае. Вот фигура, в которой все ее недостатки так крепко перемешались с достоинствами, что одно уже и не отделишь от другого. Как говорится, моих грехов разбор оставьте до поры, вы оцените красоту игры! Таких веселых людей часто оценивают легковесно, считая их поверхностными. Почему-то принято думать, что тому, кто не ходит с серьезной значительной миной, а шутит напропалую, все как с гуся вода. Так, смотри же, почтенная публика, как хрупко на самом деле сердце легкого человека: вот друг презрительно отвернулся от старого приятеля-выпивохи, и у того от горя остановилось сердце. Играя эту роль, используйте все ваше природное обаяние, и публика будет смеяться сквозь слезы и плакать сквозь смех.

Пройти тест

 

 

Жить надо в мечтах. А действовать - в реальности. 

Совмещение эти двух (но далеко не единственных) планов существования в массовом сознании происходит благодаря... рекламе. Она формирует образ желанного будущего в более-менее конкретных картинках и планах. Это ужасно, но это наш мир. И даже в рекламе есть кое-что достойное внимания. Её историчесская семиотика любопытна, а то, что стало с её посылами, заслуживает размыышлений.

 

Можно долго, правильно и понятно говорить об этом, но лучше взглянуть.

 

Один человек
В комнате маленькой,
А за тёмным окошком -
Только вьюга и ночь.
Молчит человек:
У двери валенки,
Нет даже кошки.
В другом городе дочь,
Сына короток век -
Был убит на войне. Где-то там,
Где нужны были сила
И кровь. Он служил.
Вздохнул человек;
"Мне отмщение, и аз воздам..."
А она ждала и любила...
Любовь. Эх, не жил!
Не спит человек,
Вьюга за окном бесится,
Фотографий Пангея:
Тает в руках желтизна.
Память - это побег;
Снова там с нею встретиться,
Быть мудрее, сильнее...
Не вернуть тебя, дева-весна.
Бубнит человек,
Вспоминая и радуясь,
И жалея, и плача,
И веря - всё было не зря;
Нет, совсем не поблек
Лиц любимых межзвёздный вальс;
Только так, не иначе.
Не увидел - взметнулась заря,
Ослепителен снег,
В небесах светоносных
Тонет город, метели
Успокоилась злая волна...
Один человек
Умер утром морозным
В холодной постели,
Дорогие шепча имена.

Очнулся, понял, что в полёте:
Нет страха, веса и времён,
А кто ж мои цветы польёт, те,
Что сам размножил батальон,

Чей хмель, добыча пивоварен
Обид, нескладиц, слабостЕй...
Да что теперь: ты умер, парень,
Что было там, в плену костей?

А что там тянет за подмышки?
Неужто старый паращют?..
Исчезли крылья-коротышки
Как пузырёк в бокале брют.

И всё вернулось - ненадолго.
До самой смерти. Постромки
Ведут Пьеро, звучит эклога,
Как были крылышки легки...

... Он едва ли был милосерден,
Наделяя червя сознанием,
И потом, приехав в Антверпен,
Застывая пред старым зданием,
Человек не вполне уверен,
Что, любя, и слова теряя,
Как Всевышний, он слаб, растерян,
Вовлечённый во всё, что знает...
Яд зазнайства впитавши кожей,
Чернозёма отравлен силой,
Он поднялся перед вельможей -
Своей жизнью, прекрасной, милой,
Чтоб казниться с самообманом,
Чтоб уверится в одночасье,
Что, уснув в кирпиче саманном,
Он сольётся с вселенной счастья...
...Он едва ли понятен будет,
Да и нам ли Его заботы,
Ты гляди, как танцует Джудит,
Вот где явны Его щедроты...
Торопливо, как при пожаре:
Обувь, деньги и документы,
Попадая в объятья к Маре,
Стать приятно её агентом,
Преступления главный козырь -
Я же есть, мне известно точно!
Но всё ближе невзрачный косарь,
Всё так зыбко, так всё непрочно...
Бездна чуждого многолюдья,
Лёд озноба неотстранения -
Неужели я весь в том зуде,
Что я принял за откровенье?
Многозначность. Дано едва ли
В этой множественности участье?
- Да, ты парус, зовущий дали,
И дробинка в его балласте.