Когда эшгольцское ученичество  Кнехта  подходило к  концу  --  вместе с
десятком  других  учеников своей ступени он должен  был  поступить  в  школу
ступенью  выше, -- ректор по  обыкновению  произнес перед этими  кандидатами
речь,  где  еще раз обрисовал  выпускникам цели и законы касталийских школ и
как  бы от имени Ордена наметил им путь, в  конце которого они сами  получат
право вступить в Орден. Эта торжественная речь входит в программу праздника,
устраиваемого  школой выпускникам,  праздника,  когда  учителя  и  соученики
обращаются с  ними  как  с гостями.  Всегда в  этот день проходят  тщательно
подготовленные концерты, на сей раз это была одна большая кантата XVII века,
и сам  мастер музыки  прибыл послушать ее.  После  речи  ректора,  на пути в
празднично украшенную столовую, Кнехт подошел к мастеру с вопросом.
     --  Ректор,  --  сказал  он, -- описал  нам  порядок, существующий  вне
Касталии,  в  обычных школах  и  высших  учебных заведениях. Он сказал,  что
тамошние   ученики  посвящают   себя   в  своих  университетах   "свободным"
профессиям. Это,  если  я правильно  понял  его,  большей частью  профессии,
которых мы здесь, в  Касталии, вообще не знаем. Как же это понимать?  Почему
эти профессии называют  "свободными"? И  почему именно нам, касталийцам, они
заказаны?
     Magister musicae  отвел юношу  в  сторону  и  остановился под одним  из
исполинских деревьев. Почти лукавая улыбка собрала морщины у его глаз, когда
он стал отвечать:
     -- Ты зовешься  "Кнехт"  (Knecht (нем.)  -- слуга, холоп), дорогой мой,
может быть, поэтому  слово  "свободный"  полно для  тебя  волшебства. Но  не
принимай его слишком всерьез в  данном  случае! Когда о свободных профессиях
говорят  некасталийцы,  слово  это звучит, пожалуй, очень  серьезно  и  даже
патетично. Но мы  вкладываем  в  него иронический  смысл.  Свобода  с  этими
профессиями  сопряжена постольку, поскольку учащийся выбирает себе профессию
сам. Это дает  некую видимость свободы, хотя  в  большинстве  случаев  выбор
делает не столько ученик, сколько его семья, и иной отец скорее откусит себе
язык, чем  действительно предоставит  сыну  свободный выбор. Но, может быть,
это клевета; откажемся  от этого довода! Свобода, значит, пусть остается, но
она  ограничивается  одним-единственным актом выбора профессии.  После этого
свободе  конец. Уже на  студенческой  скамье  врач,  юрист, техник втиснут в
очень жесткий учебный  курс, который заканчивается рядом экзаменов. Выдержав
их,  он  получает  свидетельство и может  теперь,  снова  обладая  кажущейся
свободой, работать  по  своей профессии.  Но  тем  самым  он делается  рабом
низменных  сил, он зависит  от  успеха, от денег,  от своего честолюбия,  от
своей жажды  славы, от  своей  угодности  или неугодности  людям. Он  должен
проходить  через  конкурсы,  должен  зарабатывать  деньги,  он  участвует  в
беспощадной  борьбе каст, семей, партий, газет.  За это он получает  свободу
стать  удачливым  и  состоятельным  человеком  и  быть   объектом  ненависти
неудачников или  наоборот.  С учеником элитной  школы и  впоследствии членом
Ордена  дело  обстоит  во  всех отношениях  противоположным  образом.  Он не
"избирает"  профессию. Он  не думает, что способен  судить о  своих талантах
лучше, чем учителя.  Он  становится внутри иерархии  всегда  на  то место  и
принимает  то  назначение,  которое  выбирают ему  вышестоящие, --  если  не
считать, что,  наоборот,  свойства, способности и ошибки  ученика  вынуждают
учителей  ставить  его на то или  иное место.  В  пределах же этой кажущейся
несвободы каждый electus  пользуется после  первых своих курсов  величайшей,
какую  только  можно представить себе,  свободой. Если  человек  "свободной"
профессии должен для приобретения той или иной квалификации  пройти узкий  и
жесткий курс с  жесткими экзаменами, то у  electus'a, как только он начинает
заниматься  самостоятельно, свобода заходит так далеко, что  множество людей
всю жизнь занимается  по  собственному выбору самыми периферийными  и  часто
почти  нелепыми проблемами,  и никто им  в  этом  не мешает, лишь  бы они не
опускались в нравственном  отношении.  Способный  быть учителем используется
как   учитель,  воспитателем  --  как   воспитатель,   переводчиком  --  как
переводчик,  каждый как  бы сам  находит место,  где он может служить и быть
свободен, служа.  Притом он навсегда избавлен  от той  "свободы"  профессии,
которая означает  такое  страшное  рабство.  Он знать не  знает стремления к
деньгам,  славе, чинам, не  знает ни  партий, ни  разлада между человеком  и
должностью, между личным и  общественным,  ни  зависимости  от  успеха.  Вот
видишь, сын  мой, --  когда  говорят о  свободных  профессиях,  то  в  слове
"свободный" есть доля шутки.