Sposarsi o non sposarsi non è importante. In ogni caso ti pentirai.

Жениться или не жениться - разницы нет. В любом случае, будешь раскаиваться.

(Сократ)

P.S. Увы, по-моему, это горькая правда. Правда, не для моего возраста. Второй раз я этой ошибки не совершу. Но, скорее всего, пожалела бы, если бы не сделала ее тогда, много-много лет назад.

Ci vuole più coraggio per soffrire che per agire.
Больше мужества нужно для страданий, чем для действий.

(Soren Aabye Kierkegaard - Сорен Киркегард)

I am not afraid of storms for I am learning how to sail my ship.
Я не боюсь штормов, потому что учусь лучше управлять своим судном
Луи́за Мэй О́лкотт — американская писательница.


В 1868 году была издана самая известная и популярная книга Олкотт — «Маленькие женщины», повествующая о взрослении четырёх дочерей семьи Марч: Мэг, Джо, Бет и Эми.
Она была создана по просьбе бостонского издателя Томаса Найлса, который попросил Олкотт написать «книгу для девочек». Прообразом Мэг послужила её старшая сестра Анна, саму себя она выразила в образе Джо, а образы Бет и Эми были основаны на её младших сёстрах Элизабет и Мэй соответственно. Успех книги побудил писательницу сочинить несколько связанных с этим произведением романов: в 1869 году вышло продолжение под названием «Хорошие жёны», которое часто публикуется вместе с первой частью романа и повествует о юности сестёр Марч и их замужестве; в 1871 году была издана книга «Маленькие мужчины», также полуавтобиографическая, повествующая о племянниках писательницы; наконец, в 1886 году вышла книга «Ребята Джо». Кроме того, многие из последующих рассказов и повестей Олкотт перекликались с «Маленькими женщинами».

В отличие от Джо Марч, своего литературного воплощения, Луиза Мэй Олкотт никогда не была замужем.

В 1879 году, после смерти её сестры Мэй, писательница взяла на воспитание свою двухлетнюю племянницу Луизу Мэй Нерикер (она была названа так в честь тёти и даже получила такое же семейное прозвище — Лулу).

Позднее Олкотт стала активным борцом за права женщин и была первой женщиной, зарегистрировавшейся для участия в выборах в Конкорде, Массачусетс.



Пару цитат:

Do the things you know, and you shall learn the truth you need to know.
Делай то, что знаешь и узнаешь правду, которую тебе нужно знать.

A little kingdom I possess, where thoughts and feelings dwell; And very hard the task I find of governing it well.
Я владею маленьким королевством, где живут мои мысли и чувства; но как тяжело им управлять.

A man's desire is for the woman, but the woman's desire is rarely other than for the desire of the man.
Мужское желание - жещина, а женское бывает редко иным, чем желание мужчины.

Samuel Taylor Coleridge (1772-1834)

P.S. Красиво, кратко, четко на английском, а на русском я что-то навертела. Есть над чем поразмыслить не знающим английского.

Veux-tu vivre heureux ? Voyage avec deux sacs, l'un pour donner, l'autre pour recevoir.

Хочешь жить счастливо? Тогда путешествуй с двумя сумками: одна для того, чтобы давать, другая - чтобы получать.

Иога́нн Во́льфганг фон Гёте

1863
влиятельный британский дизайнер садов, писательница и художница. Она создала более 400 садов в Великобритании, Европе и США. Написала более 1000 статей в такие журналы как Country Life, The Garden и др.
"Земля улыбается цветами"--
Ralph Waldo Emerson


«Любовь к садоводству есть семя, которое, будучи посажено, никогда не умирает, но составляет постоянно растущий источник счастья».



"Сад - великий учитель. Он учит терпению внимательному наблюдению, а также прилежанию и бережливости; но, прежде всего, он учит полному доверию".

английский поэт и художник, мистик и визионер

ГОЛОС ДРЕВНЕГО БАРДА

Придите, молодые!
Уже заря зажглась,
И правда родилась.
Скрылись тени вековые,
Мудрствования пустые.
Лабиринтом вырос бред.
От корней проходу нет.
Многие споткнулись там,
Блуждая по костям во мраке до зари.
Плетутся с горем пополам,
Себя вождями мнят, а им самим нужны
Поводыри. (Перевод В. Б. Микушевича)



При жизни Блейк не получил никакой известности за пределами узкого круга почитателей, но был «открыт» после смерти прерафаэлитами. Он оказал значительное влияние на культуру 20 века, и настоящий интерес к его творчеству и личности появился только в 20 столетии.

Уильям Блэйк родился 28 ноября 1757 года в Лондоне, в семье лавочника. Уильям никогда не посещал школу, получая образование на дому. Поскольку его родители были протестантами и весьма религиозными людьми, на его мировоззрение сильное влияние оказывала Библия.

В детские годы Блейк увлекался копированием греческих сюжетов с рисунков, которые приобретал для него отец. Постепенно это занятие переросло в увлечение живописью. Родители отдали его на уроки живописи.


Примерно в то же время Блейк увлекся поэзией.
The Lily
The modest Rose puts forth a thorn,
The humble Sheep a threat'ning horn;
While the Lily white shall in love delight,
Nor a thorn, nor a threat, stain her beauty bright.

Шипы для защиты испытаны Розой.
Своей красоты не пятнают угрозой
В любовном всесилии лишь белые Лилии,
Восторженно льющие свой блеск в изобилии. (Перевод В.Потаповой)


В 1778 году Блейк поступил в Королевскую Академию искусств, где проявил себя приверженцем классического стиля эпохи Высокого Возрождения. Любовь к классическим формам ему привили работы Рафаэля, Микеланджело, Мартина ван Хеемскерка и Альбрехта Дюрера.



К концу обучения, в 21 год, Блейк стал профессиональным гравером. Первый сборник стихов Блейка под названием «Поэтические наброски» вышел в 1783 году.

Несколько позже поэт создает несколько «иллюминированных рукописей», собственноручно гравируя свои стихи и рисунки на медной доске.

В 1784 году Блейк вместе с братом Робертом открыл типографию и стал работать с издателем Джозефом Джонсоном, который был известен своими радикальными идеями.

Скончался Уильям Блейк 12 августа 1827 года, в разгар своей работы над иллюстрациями к «Божественной комедии» Данте. Его смерть была внезапна и необъяснима.

Открытие Королевской площади Конным балетом под названием "Роман шевалье славы" по случаю свадьбы Людовика XIII и Анны Австрийской , польская школа, XVII в.
Paris, musée Carnavalet

Свадьба состоялась в 1615 г. 28 ноября

Наследник трона родился лишь 23 года спустя. Мальчика назвали Людовиком Богоданным (Dieudonné). Это потом его назовут Королем Солнце.
Да, сегодня годовщина свадьбы родителей Людовика XIV.

"Je ne veux pas changer la règle du jeu, je veux changer de jeu."
André Breton

Я не хочу менять правила игры, я хочу поменять игру.

P.S. Какая маленькая фраза! Какая игра слов в этой маленькой упрямой (другого эпитета я пока не нахожу) фразе!
И эта фраза подходит мне сегодняшней.
Ну что ж, попробуем поменять игру! (в нашу пользу )

We must not always talk in the market-place of what happens to us in the forest.
Nathaniel Hawthorne (1804-1864)

Мы не всегда должны рассказывать прилюдно о том, что произошло с нами в лесу.


P.S. Хорошая фраза, многозначительная: market-place - не интернет ли с дневником, а forest - не наша ли душа?
и соответственно, вывод.... или выводы

Мы и не подозревали, читая в каталогах об этой маленькой книжке "военных" стихов, что на серой бумаге, в грошовом издании, нас ожидает книга из числа тех, которые сами собой заучиваются наизусть чьими страницами можно дышать, как воздухом...

Просветленная грусть Блока нисколько не "нытье" и не истерия наших дней. Мы знаем, что все значительное в лирической поэзии пронизано лучами вековой грусти, грусти-тревоги или грусти-покоя - все равно. "Веселеньких" великих лирических произведений не бывало. Лучшие из них - "талантливы", "милы", лучшие - плоды остроумия, находчивости, беллетристической изобретательности. И разве может быть иначе, если самое имя этой божественной грусти - лиризм. Тайна лиризма постигается только избранными. Знает ее и Блок.
Мастерство Блока - не сухое мастерство ремесленника, до тонкости изучившего свое дело. Поэт пришел к совершенству не путем механической работы, не путем долбления экзерсисов (экзерсисы, впрочем, вещь полезная, и многим их можно только рекомендовать). Блок постиг тайну гармонического творчества силой своего творческого прозрения, той таинственной и чудесной силой, о которой в старину говорили: "Божья милость".

Утонченное мастерство совпадает в "Стихах о России" со всем богатством творческого опыта. Любовь мука, мудрость, вся сложность чувств современного лирика соединены в них с величественной, в веках теряющейся духовной генеалогией. Старая истина - что современникам трудно и невозможно, пожалуй, верно оценить поэта, с точностью определить удельный вес его творчества. Но что Блок не просто "мастер чеканной формы", а явление одного порядка с теми, "чьи имена звучат нам, как призывы", - после выхода "Стихов о России" можно сказать с уверенностью.

Мое предисловие: Естественно, я не могла просто поместить несколько стихотворений замечательного поэта. Но готовя пост, я не подозревала, что найду и статьи блока, как "Краски и слова", помещенные в дневнике несколькими минутами раньше. И я была просто в восторге, когда нашла статью А. Блока о Д. Мережковском. А в след. посте Г. Иванов пишет о сборнике А. Блока "Стихи о России".

Всех любителей слова, поэзии, глубокой мысли - с праздником!


Будучи большим критиком, даже как будто начинателем нового метода критики в России, он не исполняет нас духом пытливости, он сам не исполнен пафосом научного исследования. При всей культурности, при всей образованности, по которым среди современных художников слова, пожалуй, не найти ему равного, -- есть в его душе какой-то темный угол, в который не проникли лучи культуры и науки. В этом углу -- все темно, просто и, может быть, по-мужицки -- жутко. Может быть, в этот угол проникает какой-нибудь другой свет? Мережковский своими речами и книгами часто заставляет нас думать так. Часто, но не всегда.
В последнее время особенно неотступно вопрошают Мережковского, в чем его вера? Ясно, есть уже люди, которых влечет задавать эти вопросы не простое любопытство. Уже никого не удовлетворяет "отсылание к пятнадцати томам сочинений"; и когда Мережковский молчит в ответ на прямые вопросы, всё больше негодуют на него, иногда -- святым негодованием; негодуют уже не литераторы, которые все равно редко способны понимать друг друга, а просто люди бескорыстные, которым нужен ответ не для статьи, а для жизни.
Не потому ли молчит Мережковский, что Имя, Которое он знает, и дело, которому он служит, уходят корнями в тихую темноту, в тот угол его души, где все слишком просто и безглагольно?


Казалось бы, совершенно ясно, что он любит всю культуру и стоит за нее, что он не войдет в град небесный, пока не будет оправдано все земное -- от "слезинки ребенка" до Венеры Милосской; и, однако, достойнейшие критики, иногда почти бессознательно, защищают от него что-то, и защищают, может быть, справедливо. Что это значит?
Я боюсь быть неосторожным и невнимательным, но мне кажется, что Мережковский не просто любит культуру, он еще влюблен в нее. Здесь-то и лежит корень тревоги за нее людей позитивных. Сознательно и бессознательно современные люди больше всего боятся романтизма, "феерий", как говорят они, или того огня, непременное следствие которого -- влюбленность. Ведь влюбленные, кумиротворцы -- самые большие собственники и самые тревожные собственники. Сложнейшее сплетение, томный вихрь чувств иногда заслоняет предмет любви, иногда уничтожает его своею погибельной силой. Потому-то люди, чуждые влюбленности, романтизма, но обладающие силой, так сказать, "позитивной" любви, -- инстинктивно берегут свое сокровище от влюбленности и романтизма.
Всякий художник -- безнадежно влюбленный. А Мережковский -- художник. О влюбленности его свидетельствуют не только многие образы его романов, но также самые на первый взгляд прозаические страницы его критических статей.

Я ... понимаю позитивистов, которые боятся художественного пафоса, и верю им, что они действительно любят с благородством прозаическим то, во что влюблен художник Мережковский.
Влюблен -- значит, стремится обладать безраздельно. И он, больше всех нас "взыскующий града", медлит в Риме и Византии только оттого, что влюблен: он не смеет покинуть культуру, как верную супругу, унося ее образ в сердце, он медлит с нею, потому что ревность любовника открывает ему в ней неверную блудницу, которая изменит ему, лишь только он переступит порог. И сияющие святыни обетованного града постоянно затмеваются чадными факелами безумных, безнадежно-страстных ночей. Только в темном углу сердца, в одинокой спальне, в безглагольных думах горит лампада -- граду обетованному.
За пышными, блестящими и оспоримыми теориями и построениями стоит вера безглагольная, неоспоримая. Когда Мережковский говорит о луче, о мече, пронизающем мрак, его устами говорит как будто русский раскол с его сверхъестественной простотой и страхом; и потом снова и снова небо его веры как бы застилается мраком, и влюбленное воображение рисует "бледные радуги", не способные рассечь этот мрак.
Когда-то в букет скорпионовских "Северных цветов" уронил Мережковский четыре стиха, лучшие из всех своих стихов:

Без веры давно, без надежд, без любви,
О, странно веселые думы мои!
Во мраке и сырости старых садов --
Унылая яркость последних цветов.

Здесь как бы навеки дал Мережковский расписку в том, что он художник. Может быть, теперь он старается заслониться от "провокации" этих веселых дум. Не напрасно ли? Жить в наши дни очень больно и очень стыдно; художнику -- особенно. Но, кажется, "веселые думы" и есть тот тяжелый наш крест, который надо нести, пока сам себе не скажешь: "Отдохни!"

А. Беклин В лесной тиши

Душа писателя - испорченная душа. Вот писатель увидел картину Беклина "Лесная тишина". Девушка на единороге смотрит в даль между стволами дерев. Для критика и писателя - взгляд девушки и единорога непременно "символичен". О нем можно сказать много умных и красивых слов. Может быть, это большая литературная заслуга, но неисправимая вина перед живописью: это значит - внести в свободную игру красок и линий свое грубое изнурительное понимание, все равно что толстый дядюшка - пришел в детскую, одного племянника игриво пощекотал, другого похлопал жилистой рукой по пушистой щеке, третьему помог складывать кубики. Смотришь - разорил всю игру, и одичалые племянники уже дуются в углу.
Душа писателя поневоле заждалась среди абстракций, загрустила в лаборатории слов. Тем временем перед слепым взором ее бесконечно преломлялась цветовая радуга. И разве не выход для писателя - понимание зрительных впечатлений, уменье смотреть? Действие света и цвета освободительно. Оно улегчает душу, рождает прекрасную мысль. Так сдержанный и воспитанный европеец, попавший в страну, где окрестность свободно цветет и голые дикари пляшут на солнце, - должен непременно оживиться и, хоть внутренне, заплясать, если он еще не совсем разложился.
Сказанное не унижает писательства. Напротив, приходится наблюдать обратное: живопись охотно подает руку литературе, и художники пишут книги (Россети, Гогэн); но литераторы обыкновенно чванятся перед живописью и не пишут картин. Скажут, что живописи надо учиться: но, во-первых, иногда лучше нарисовать несколько детских каракуль, чем написать очень объемистый труд; а, во-вторых, чувствовал же какую-то освободительность рисунка, например, Пушкин, когда рисовал не однажды какой-то пленительный женский профиль. А ведь он не учился рисовать. Но он был ребенок.
Прекрасен своеобразный, ломающийся стиль художников. Они обращаются со словами как дети; не злоупотребляют ими, всегда кратки. Они предпочитают конкретные понятия, переложимые на краски и линии (часто основы предложения - существительное и глагол - совпадают, первое - с краской, второй - с линией). Оттого они могут передать простым и детским, а потому - новым и свежим, языком те старинные жалобы, которые писатель таит в душе: ему нужно еще искать их словесных выражений; и вот он их ищет и уже забывает боль самую благородную, и она уже гниет в его душе, без того обремененной, как не сорванный вовремя пышный цветок.
Живопись учит детству. Она учит смеяться над слишком глубокомысленной критикой. Она научает просто узнавать красное, зеленое, белое.

В. Суриков, 1910

Вот - простая русская церковь на шоссейной дороге. Нет ничего наивнее и вечнее ее архитектуры, расположения. Воображению, орудующему словами, представляются бесчисленные наслоения истории, религии, всех тяжелых событий, которые пережила русская церковь на проезжей дороге. Воображение поэта ищет пищи вдоль всех дорог, отовсюду собирает мед, не первый попавшийся храм воплощает в стихах.


Но я не хочу быть тружеником - шмелем в бархатной неуклюжей шубе. Этот первый попавшийся храм пусть будет весь моим и единственным, как другой и третий. Тогда я должен уметь взглянуть на него и, облюбовав и приласкав взором, нарисовать, хотя для других непонятно, но по-своему, чтобы потом узнать в рисунке и храм и себя: вот это - левая паперть, а это - крест с тонкой цепочкой и полумесяцем, а это - пригорок, на котором я сидел и царапал.
Только часто прикасаясь взором к природе, отдаваясь свободно зримому и яркому простору, можно стряхивать с себя гнет боязни слов, расплывчатой и неуловимой мысли. Живопись не боится слов. Она говорит: я - сама природа. А писатель говорит кисло и вяло: я должен преобразить мертвую материю.
Но это - неправда. Прежде всего неправда в самой вялости и отвлеченности формулы; а главное, что живая и населенная многими породами существ природа-мстит пренебрегающим ее далями и ее красками - не символическими и не мистическими, а изумительными в своей простоте. Кому еще неизвестны иные существа, населяющие леса, поля и болотца (а таких неосведомленных, я знаю, много), - тот должен учиться смотреть.
Когда научится - сами собой упадут и без топора сухие стволы. Тогда уже небеса больше не будут продырявлены

26 июня 1902 г.

<...>Собирая "мифологические" матерьялы, давно уже хочу я положить основание мистической философии моего духа. Установившимся наиболее началом смело могу назвать только одно: женственное.
Обоснование женственного начала в философии, теологии, изящной литературе, религиях.
Как оно отразилось в моем духе.
Внешние его формы (антитеза).
Я, как мужской коррелат "моего" женственного.
"Эгоистическое" исследование.

29 августа 1902



Пишу Вам как человек, желавший что то забыть, что-то бросить - и вдруг вспомнивший, во что это ему встанет. Помните Вы-то эти дни - эти сумерки? Я ждал час, два, три. Иногда Вас совсем не было. Но, боже мой, если Вы были! Тогда вдруг звенела и стучала, захлопываясь, эта дрянная, мещанская, скаредная, дорогая мне дверь подъезда. Сбегал свет от тусклой желтой лампы.
Показывалась Ваша фигура - Ваши линии, так давно знакомые во всех мелочах, изученные, с любовью наблюденные. На Вас бывала, должно быть, полумодная шубка с черным мехом, не очень новая; маленькая шапочка, под ней громадный, тяжелый золотой узел волос - ложился на воротник, тонул в меху. Розовые
разгоревшиеся щеки оттенялись этим самым черным мехом. Вы держали платье маленькой длинной согнутой кистью руки в черной перчатке - шерстяной или лайковой. В другой руке держали муфту, и она качалась на ходу. Шли быстро, немного покачиваясь, немного нагибаясь вправо и влево, смотря вперед,
иногда улыбаясь (от Марьи Михайловны). (Мне все дорого.) Такая высокая, "статная", морозная. Изредка, в сильный мороз, волосы были спрятаны в белый шерстяной платок. Когда я догонял Вас, Вы оборачивались с необыкновенно знакомым движением в плечах и шее, смотрели всегда сначала недружелюбно,
скрытно, умеренно. Рука еле дотрагивалась (и вообще-то Ваша рука всегда торопится вырваться). Когда я шел навстречу, Вы подходили неподвижно. Иногда эта неподвижность была до конца. Я путался, говорил ужасные глупости (может быть, пошлости), падал духом; вдруг душа заливалась какой-то душной волной ("В эти сны, наяву непробудные..."). И вдруг, страшно редко, - но ведь было же и это! - тонкое слово, легкий шепот, крошечное движение, может быть, мимолетная дрожь, - или все это было, лучше думать, одно воображение мое. После этого опять еще глуше, еще неподвижнее.
Прощались Вы всегда очень холодно, как здоровались (за исключением 7 февраля). До глупости цитировались мной стихи. И первое Ваше слово - всегда легкое, капризное: "кто сказал?", "чьи?" Как будто в этом все дело! Вот что хотел я забыть; о чем хотел перестать думать! А теперь-то что? Прежнее, или
еще хуже?


А.Блок в роли Самозванца
и С.Д.Менделеева в любительском спектакле
по трагедии А.С.Пушкина «Борис Годунов».
Фото 1898 г.

Р. S. Все, что здесь описано, было на самом деле. Больше это едва ли повторится. Прошу впоследствии иметь это в виду. Записал же, как стольважное, какое редко и было, даже, можно сказать, просто в моей жизни ничего такого и не бывало, - да и будет ли? Все вопросы, вопросы - озабоченные, полузлобные... Когда же это кончится, господи?

Ну, как не прочесть, не процитировать в этот день свои любимые строки А.Блока?!!!



* * *
О, я хочу безумно жить,
Все сущее - увековечить,
Безличное - вочеловечить,
Несбывшееся - воплотить!

Пусть душит жизни сон тяжелый,
Пусть задыхаюсь в этом сне, -
Быть может, юноша веселый
В грядущем скажет обо мне:
Простим угрюмство - разве это
Сокрытый двигатель его?
Он весь - дитя добра и света,
Он весь - свободы торжество!



* * *
И вновь - порывы юных лет,
И взрывы сил, и крайность мнений...
Но счастья не было - и нет.
Хоть в этом больше нет сомнений!

Пройди опасные года.
Тебя подстерегают всюду.
Но если выйдешь цел - тогда
Ты, наконец, поверишь чуду,

И, наконец, увидишь ты,
Что счастья и не надо было,
Что сей несбыточной мечты
И на полжизни не хватило,

Что через край перелилась
Восторга творческого чаша,
Что все уж не мое, а наше,
И с миром утвердилась связь, -

И только с нежною улыбкой
Порою будешь вспоминать
О детской той мечте, о зыбкой,
Что счастием привыкли звать!

Из дневников: «Искусство, как и жизнь, слабым не по плечу…»
«Безумно люблю жизнь, с каждым днем больше, все житейское, простое и сложное…»



Из цикла "Кармен"

Нет, никогда моей, и ты ничьей не будешь.
Так вот что так влекло сквозь бездну грустных лет,
Сквозь бездну дней пустых, чье бремя не избудешь
Вот почему я - твой поклонник и поэт!

Здесь - страшная печать отверженности женской
За прелесть дивную - постичь ее нет сил.
Там - дикий сплав миров, где часть души
вселенской
Рыдает, исходя гармонией светил.

Вот - мой восторг, мой страх в тот вечер в темном
зале!
Вот, бедная, зачем тревожусь за тебя!
Вот чьи глаза меня так странно провожали,
Еще не угадав, не зная... не любя!

Сама себе закон - летишь, летишь ты мимо,
К созвездиям иным, не ведая орбит,
И этот мир тебе - лишь красный облак дыма,
Где что-то жжет, поет, тревожит и горит!

И в зареве его - твоя безумна младость...
Все - музыка и свет: нет счастья, нет измен...
Мелодией одной звучат печаль и радость...
Но я люблю тебя: я сам такой, Кармен.
31 марта 1914



* * *
Черный ворон в сумраке снежном,
Черный бархат на смуглых плечах.
Томный голос пением нежным
Мне поет о южных ночах.

В легком сердце - страсть и беспечность,
Словно с моря мне подан знак.
Над бездонным провалом в вечность,
Задыхаясь, летит рысак.

Снежный ветер, твое дыханье,
Опьяненные губы мои...
Валентина, звезда, мечтанье!
Как поют твои соловьи...

Страшный мир! Он для сердца тесен!
В нем - твоих поцелуев бред,
Темный морок цыганских песен,
Торопливый полет комет!