Я молчал. Я долго молчал. Я выдирал из бабушкиных цепких рук свои любимые джинсы и доказывал, что отверстия прорезаны специально с целью вентиляции. Но бабушка не понимала таких мер по борьбе с жарой. Брат неприлично хихикал в углу, время от времени подливая масла в огонь.
"А он так еще и в институт ходит!"
По-моему бабушка упала в обморок. Я не уверен. Не уверен, потому что дед вынес из своей комнаты свои старые брюки, всовывая их мне в руки с репликами:"Не позорь нас. Хотя бы в подьезде веди себя прилично. Что мы соседям скажем".
Я со всей серьезностью пошел к зеркалу, выяснять, неужели я действительно жутко выгляжу. Заключается ли моя жуть в странной лохматости, порванных джинсах, или чем-то еще.
Брат веселился по полной. Эта родственная сволочь недавно купила себе машину и собиралась ехать со своей девушкой на прогулку. Ему запретили выходить со мной на улицу. Бабушка открывала мне дверь, предварительно выглянув в дверной глазок - нет ли соседей. Ее честь была бы унижена и растоптана моими джинсами.
Меня выставили за дверь.
Мне сказали, что не могут поверить в то, что я имею с ними какие-то родственные связи. Что моя кровь испортилась в результате какого-то секретного генетического эксперимента, задуманного этими подонками американцами против большевиков. Глядя на них, я сам засомневался в своей принадлежности к этой семье. Джинсы зашить я так и не дал.