Литературные опыты великого художника.Константин Коровин рассказ "Меценат"

Летят воспоминания к брегам бесценным родины моей... И, как калейдоскоп, сменяются картины ушедших далеко, забытых дней.
Помню я с детства пост великий. Кругом делалось тише, скромней, даже на улицах. Говорили и смеялись не так громко, и не было видно пьяных. А дома за столом капуста кочанная с маслом, суп грибной, жареные снетки белозерские, солянка с рыбой, и уж нет мяса и в помине. За чаем сахар постный разноцветными кубиками, изюм. Моя няня, уже старушка в большом черном платке, строго постится, рыбного не ест, ходит и к утрене и к вечерне в церковь...
Нравится мне великий пост потому, что в саду за забором, где недавно были сугробы, не пройдешь теперь: большая лужа, оттепель. За частыми сучьями лип видно, как просветило голубое небо, какое-то другое, чистое, весеннее. Как хороши эти просветы, как радуют! В душу входит что-то, чего не расскажешь, невозможно рассказать.
А утром, за чаем, в корзинке румяные, из теста, жаворонки, с черными глазами из коринки, - как радостно! И еще хлебные кресты. Это все предвещало весеннюю радость, разлуку с долгой, суровой зимой.
Помню, в мою комнату утром вливалось солнце, золотило лучами своими косяк окна и мой стол с тетрадками. А на окне, между рамами, на белой вате, пестрели нарезанные шерстинки ярких цветов.
Мне казалось - до чего хорошо жить, идет весна. Мечтал, как я пойду далеко, в Медведково, в лес, на реку Яузу, к мельнице, а ружье-одностволка висит на стене и пороховница. Я каждый день чищу ружье.
Весной летят птицы, особенные, неизвестные. Летят только очень высоко. И сколько их? А в Медведкове на лугу, за кривой сухой сосной - даль голубая. До чего хорошо идти в высоких сапогах по лугу! Придешь к речке Чермянке, она чистая, в овражках около еще лежат снега, - шумит, быстро мчится вода сквозь красные прутья кустов. Вдруг вот вылетит птица, какая-то особенная, с длинным носом.

Костя и Серёжа Коровины 1860 г.

Редко, конечно, приходилось уходить на волю. Очень трудно доставались деньги. Дела моего отца уже были не те, он собирался уехать из Москвы куда-то на службу. Бывало, няня Таня даст гривенник, мать тоже - вот и все. Где деньги возьмешь! Копил я, и когда накопишь полтинник, ну тогда хорошо. Уж очень все дорого, не по средствам. Надо кончик для удочек купить, коробочки, пистоны - никак не справишься. У Коли никогда больше пятачка нет.
Только вышел у меня сверхъестественный случай.
В мае, весной, шел я по берегу Москва-реки за Москву, к Симонову монастырю. Взял с собой краски, попросил у брата Сережи две кисти и кусок ватманской бумаги и сел рисовать у реки барки, а вдали - Симонов монастырь. Он такой красноватый. Белые облака клубились в небе. Весна, благодать. Сижу и рисую, раскрашиваю.



Подошел какой-то немолодой человек, седой, вроде как из купцов, и смотрит, что я рисую. А потом говорит мне:
- А сколько стоит эта ваша картина? Я ответил:
- Не знаю.
- Хотите пять рублей?
Я думаю: «Что он, с ума сошел», и говорю ему:
- Хорошо. Только... это дорого очень, не стоит...
А он достал бумажник, вынул и дает мне бумажку - пять рублей.
- Только, прошу вас, сделайте кресты на куполах монастыря, а то без крестов нехорошо.
Я нарисовал кресты.
- Ну, прощайте. Благодарю вас.
Он картинку взял, благословил меня рукой и так пристально посмотрел мне в глаза. Тут я подумал, что это, должно быть, священник: у него пуговки у ворота были застегнуты, как у монаха.
Пять рублей я положил в карман. Немного прошел, сел на берегу Москва-реки, достал опять их и смотрю - пять рублей. Я опять спрятал, боялся - потеряю! Пошел к Москве и опять сел и посмотрел - пять рублей.
На углу Пречистенской в Москве - булочная Филиппова, кондитерская. Зашел туда: пирожные, конфеты. Пирожные - пятачок пара. Я купил три пары и ел, все съел. Даю пять рублей, мне дают сдачи. Конфеты лежат... шоколадки, такие маленькие лепешечки, как пуговицы. Покупаю фунт и несу домой. Все щупаю в кармане деньги: целы ли. А потом открываю коробку с шоколадом и ем понемножку. Иду - вижу магазин, там материи, платки. Думаю: куплю платок няне Тане. Зашел, купил платок - розовый, с зелеными листьями и голубыми цветами. Шесть гривен отдал - дорого.
Иду - опять магазин, рыбный. Висят балыки, икра в банках. Зашел. Спрашиваю икру. Думаю: куплю матери и брату Сереже. Говорю - фунт. Завернули икру. Дорого: рубль с чем-то. Задумался: отдать назад - неловко. Отдал деньги.
Иду и вдруг вижу - ружейный магазин. Долго смотрю в окно. Зашел. Коробку пистонов, дробь трех номеров и бронзовая пистонница маленькая, до того хороша! Приспособлена так - подает по одному пистону. Сама подает. Купил. Дорого. Вижу, у меня денег осталось рубль с чем-то. Что я наделал! На эти пять рублей куда бы я поехал. А теперь...
Пришел домой. Мать удивилась и брат Сережа тоже. Какой это человек дал мне пять рублей? Странно!.. Рисовать я не умею, а просто так, да еще благословил... Странный человек.
А когда пришла няня Таня, я торжественно отдаю ей платок. Мне так нравится. Няня Таня смеется и говорит мне:
- Костя, я ведь старуха, как я такой платок надену, засмеют меня. Это девичий ведь платок, что ты.
А я думаю про себя: няня Таня тоже девица, все говорят про нее, что девица она. Я ей и сказал:
- Таня, ты же девица.
- Да, - ответила Таня, - правда, старая только. Нельзя платок мне такой. Я вот хочу в черное себя всю одеть и принять послушание.
И няня Таня заплакала, положила платок на стул и быстро вышла из комнаты.
Ночью я думал: что это за человек дал мне за рисунок мой пять рублей, и не жалко ему было?.. Какой особенный человек! Потом счел деньги, остатки. Вижу - мало осталось: рубль десять копеек. И зачем я истратил так много?
Встал и посмотрел пистонницу, дробь, опять спрятал в стол. В углу икона и зеленая лампадка горит. Я лег в постель и смотрел на икону и думал: «Спасибо тебе, человек, что дал мне пять рублей...» Говорю: «Матерь божия, пошли ему доброе. Я купил себе пистонницу, дробь, только вот платок доброй няне не такой - что делать!»

Пошел я осенью к Бабьегородской плотине с удочкой на Москва-реку - ловить пескарей. Иду по берегу, Выбираю место. Нашел среди кустиков и закидываю удочку. Смотрю на поплавок - не берет. Я пошел дальше по берегу. Вижу вдали Симонов монастырь, то место, где я рисовал красками. Сел на бережку у реки и закинул удочку. Поймал окуня. Только хотел взять из банки червяка, вижу - тот человек подходит ко мне и узнал меня, и глаза у него смеются.
- Здравствуйте, - говорит он мне.
- Здравствуйте...
Я смотрю на него и спрашиваю:
- Скажите мне, кто вы такой?
- Я-то, - ответил он, - а зачем вам знать?
- Да так, у нас все дома удивляются - мать и брат, что вы дали мне пять рублей за мой рисунок. Он не стоит таких денег.
- Ну нет. Знаете ли, он так всем нравится. Я сделал к нему рамку, очень хорошо вышло. Все удивляются, что я так дешево купил. Я очень! рад, что встретил вас опять. Я считаю, что я вам должен еще пять рублей. Вот, - сказал он, - и полез в карман и подает мне опять пять рублей.
- Скажите, пожалуйста, кто же вы такой, - спросил я, - вы священник? Я не хочу брать у вас еще денег, мне совестно...
- Берите, - сказал он, смеясь, - я не священник, а совсем наоборот, я вот тут с краю Москвы, - показал он рукой, - кабак держал, а теперь стар, живу на покое. У меня два сына, вот постарше вас. Один учится - архитектор будет, так вот он тоже рисует. Говорил мне, что картинка ваша хороша. Вот что, мальчик, - сказал он мне, - дело ваше правильное, дает радость чистую... Желаю вам учиться с прилежанием. Скажите мне ваш адрес, где вы живете.
Я дал адрес и поблагодарил его. Когда я был в Школе живописи в Москве и на экзамене за свои летние работы-этюды получил благодарность от преподавателей и в награду краски, то какой-то ученик старшего проектного класса архитектуры подошел ко мне и сказал:
- У отца моего есть ваш набросок «Симонов монастырь».
- Как, - удивился я, - это ваш отец?
- Да. Но он умер... - сказал мне архитектор. - Он мне велел съездить к вам, чтобы купить картину. Я ездил, но мне сказали, что вы уехали из Москвы. Так вот что, - сказал мне архитектор, - отец велел купить у вас картину побольше, за пятьдесят рублей. Может быть, вы согласитесь отдать мне этюд из этих, - показал он на мои работы. И он выбрал у меня этюд.

Ранняя весна, 1870

- Кто же был ваш отец? - спросил я. - Он мне сказал, что он кабатчик.
- Не совсем, - сказал, смеясь, сын-архитектор, - он служил по акцизу, чиновник был, в шутку называл себя кабатчиком.
- А я думал, что он священник. Знаете, он благословил меня.
- Да, видите что, мать схоронена на кладбище в Симонове, он туда каждый день ходил к ней на могилу по берегу реки. Вот и встретил вас. Мать моя, умирая, сказала отцу: благослови прославляющего жизнь. Вот он так и чудил иногда. Он был веселый. Источник http://kkorovin.ru/stories7.php