Дмитрий Медведев (ну, тот, который был главой администрации Президента, а ныне первый зампред правительства России и вероятный преемник Путина) сегодня выступил с уточнением. Он поправил своего бывшего подчиненного из администрации Президента, то есть Суркова (смотрите дневниковую запись за 02.07.06), заметив, что слово «демократия» ни в каких прилагательных не нуждается, что российская демократия должна во всем соответствовать мировым стандартам.
Как будто прочитал мои мысли.
Скорее всего, прислушался к недоуменным голосам, доносящимся с Запада. Вот и решил выступить с уточнением.
Медведев дал понять господину Суркову: не всякая мысль, теснящаяся в наших головах, достойна огласки; иное молчание – ценнее золота.

Первый:
- Скромность – удел дурачья, прерогатива ограниченного ума, скрывающегося под благообразной маской.
Второй:
- О, милейший, я скажу больше: скромность – наикратчайший путь, ведущий человека в неизвестность.
Первый:
- Точно подмечено, любезный… Весьма-весьма… Позволь лишь добавить: скромность – не добродетель и нечего ею кичиться; добродетель – нужда и притворная необходимость, приходящая на помощь, когда человеку больше нечем гордиться.
Второй:
- Скромник и неудачник – близнецы-братья!
Третий, с грустью покачивая головой и тяжело вздыхая:
- Ах, как вы правы!.. Сколько упущенных возможностей!.. Как часто, тесня локтями меня в сторону, иные прорывались вперед и, оглядываясь оттуда на меня, подхихикивали. И далеко пошли. И многого достигли. А я… Скромничал, вежливо уступая дорогу. Гордился тем, всамделишный дурачок. Что оставалось мне, неудачнику? Завидовать проворным. Толпа ворчлива, но угодливо готова расступиться перед пихающимся и дать тому простор.

заседал Госсовет (некое формирование с непонятными нынче функциями). Государственные мужи, то есть главы регионов, под предводительством В.В. Путина совершили два исторических открытия:
а) без Госплана и, соответственно, без госпланирования (иногда еще величают регулированием, хотя хрен редьки не слаще) экономике России невозможно развиваться;
б) нельзя, по мысли Путина, развивать только страну; надо, мол, одновременно не забывать про медвежьи углы, то есть про регионы.
Что сказать?
По первому пункту: я давно ждал, когда же нынешняя розовая власть спохватится и заговорит об этом ключевом атрибуте социалистического хозяйствования – о государственном планировании. И дождался-таки!
В самом деле, нелогично получается: возродив советский гимн и вернув красной армии ее красное знамя, построив сугубо советскую вертикаль власти, когда низы ничего не могут решить без благословения верхов, то есть Москвы, без госплана, ну, никак не обойтись – это святое.
По второму пункту: выходит, по мысли президентского окружения, пичкающего своего шефа мудрыми идеями, регионы и страна – понятия разные и даже в чем-то антагонистические. А коли так, то, действительно, нельзя укреплять только экономику страны, потому что это ведет к ослаблению регионов (областей, краев и республик), которые, в конце концов, становятся «медвежьими углами» (извините за унижение, регионы, но это не мое выражение, а вашего обожаемого Путина).
Все-таки для меня неясно: страна – это совокупность регионов или страна – сама по себе, а регионы – сами по себе?
А я-то, дурак, до сих пор думал, что страны без регионов не бывает, соответственно, нет и регионов без страны; что, укрепляя страну, мы упрочиваем и регионы, то есть те самые составные части то самой страны; и, наоборот, крепя регионы, множим богатства страны.
Или Президент и его окружение в слово «страна» вкладывают иной смысл? Может, под «страной» понимается все то, что за кремлевской стеной, а все, что с внешней ее стороны уже не «страна», а регионы? Если так, то все верно, все очень точно: «страна», то есть все, что за толстыми кремлевскими стенами, сказочно богатеет, а по эту сторону, иначе говоря, регионы и их народы нищают.
Как по-разному мы понимаем, вроде бы, элементарные вещи! Наверное, всё из-за того, что в разных странах мы живем: у них – экономическое процветание и рост национального достояния, у нас – бешеная инфляция, сжирающая последние наши рубли.

Почта России вновь экспериментирует. Пока, кажется, лишь в отдельно взятом регионе. Теперь – экспериментирует по части внедрения повсеместной вежливости. Превосходно! Однако, простите, у почты России, как мне кажется, есть заботы и поважнее, чем вежливость. Какие? Скажем, такой у меня вопрос: когда все-таки письма своевременно и обязательно будут попадать адресату? Кто эту проблему станет решать – почта России или ее клиенты-получатели корреспонденции?
Лично я считаю, что это дело сугубо почты России: клиент, купив конверт с маркой, отправил письмо, следовательно, оплатил полностью услугу по доставке, и извольте, господа почтовики, вручить отправление адресату. Вручить в любой форме: либо из рук в руки, либо – через почтовый ящик клиента. Тяжело ходить по этажам? Уж двадцать лет почтовые ящики в подъездах домов выглядят ужасающе? Извините, это ваши проблемы
А пока… Почта России экспериментирует: сколько полагается подарить клиенту улыбок – три или пять?
Письма же по-прежнему бродят по стране без каких-либо гарантий, что их доставят когда-либо адресату.
У меня – прямо в отделении связи персональный абонентский ящик. Плачу, следовательно, дополнительно за все ту же услугу по гарантированной доставке. Гарантируют, думаете? Чепуха! Письма все равно пропадают. И у меня.
В мой абонентский ящик служащие постоянно бросают письма, в которых указан мой номер, но совершенно другой почтовый индекс. Это случается раз за разом. Беру и возвращаю в руки почтовым служащим ошибочно брошенное письмо. Но все ли столь же добросовестны и поступают так, как я? Не уверен. Оттого и теряются.
Уж больно ты вежливая, почта России. Когда еще станешь и обязательной, а?

Приснится же… Вот прошлой ночью…
У меня появился откуда-то (кажется, арендовал) автобус-люкс, то есть повышенной комфортности. Иногда сажусь за руль и езжу по Екатеринбургу. Почему иногда? Боюсь автоинспекторов: что будет, если остановят, а у меня нет прав? Да и за рулем прежде никогда не сиживал, не имею опыта вождения, тем более в таком крупном и насыщенном транспортом городе.
Короче, больше стою, чем езжу.
И вот во время стоянки вижу, как толпа начинает рваться в автобус. Выглянул, а во главе толпы крепкие и мускулистые парни в черных масках. Кто такие? Что им надо? Не знаю. Когда кто-то попытался монтировкой взломать дверь, я вынужден был открыть: жаль, могут повредить.
Парни врываются, хватают меня, валят на заднее сидение. Один - садится на ноги, другой - держит голову, которой я верчу в недоумении, стараясь понять, что происходит, третий – на моих запястьях защелкивает «браслетики», то есть наручники. Краем глаза вижу, как салон заполняют дети, возглавляемые педагогом. По репликам понимаю, что дети – иногородние, в Екатеринбург прибыли с экскурсией и хотят, воспользовавшись автобусом, осмотреть город. Дети – это хорошо, думаю я; люди в масках при народе не станут сильно беспредельничать.
Проскальзывает мимолетно мысль: может, милиция думает, что я угнал автобус, из-за этого весь сыр-бор?
Лежу, стиснутый со всех сторон дюжими парнями в масках, смотрю и спокойно говорю им:
- В чем дело, парни? Что вам от меня надо?
- Лежи и молчи, злодей, - говорит один из них и сердито сплевывает себе под ноги.
- Зачем плюешься? – недовольно спрашиваю я. – В салоне – чисто, ковровые дорожки, после вас за день не пропылесосить.
- Заткнись, гад! - грубо отзывается все тот же парень в маске. И добавляет. – Сейчас придет наш Петрович – уж будет тебе.
Я не знаю, кто такой «Петрович», да и мало он меня заинтересовал, поэтому спрашиваю о другом, о главном:
- Что я сделал? Кто вы? Не держите меня так… Я – не опасен, я очень спокойный… Дайте сесть и снимите наручники
Тот, который ручищами-тисками держит голову, фыркает:
- Нашел дураков. А что, как улизнешь? Отвечай потом перед Петровичем.
Я резонно замечаю:
- Но и я не дурак, чтобы оставить без присмотра такой автобус. К тому же, - резонно добавляю я, - вины за собой не вижу. Если пали подозрения, что я…
Тут мои захватчики приосанились, глядя вперед салона. Скосил глаз и я. Вижу, к нам направляется невзрачный с виду мужичонка средних лет, припадающий на левую ногу, в милицейской форме: то ли старший лейтенант, то ли капитан – сразу и не разглядишь нынешние офицерские погоны. Мелькает догадка: это и есть тот самый Петрович, которым меня пугали.
Мужичонка подходит, смотрит на меня, покряхтывая и почесывая в сильном раздумии затылок. Потом, обращаясь к моим захватчикам, хмуря брови, бросает:
- Отпустите! Чего, как медведи, облапали?
- Петрович, может уйти… Ищи потом, злодея.
- Ну, да, - хмыкает мужичонка в ответ. – От вас, костоломов, уйдешь.
Захватчики освобождают меня. Я вскакиваю, отряхиваюсь, сажусь и ворчливо говорю:
- Нашли себе злодея… Делать, что ли, нечего?
Петрович кивком головы показывает на мои руки:
- Уберите! Что вы, в самом деле?
Один из захватчиков спешит снять с меня наручники, оставившие на запястьях красные круги. Я обращаюсь к мужичонке:
- Господин… Простите, звания не знаю…
- Не знаете и не надо, - отвечает Петрович. – Ответите на несколько вопросов, и потом уж представлюсь по всей форме.
- Почему «потом», а не сейчас и сразу? – смелея, лезу под кожу то ли старшему лейтенанту, то ли капитану.
- Так предписывает служебная инструкция.
- В чем вы меня подозреваете? Не в захвате ли автобуса? Но у меня все документы…
Петрович прерывает:
- Как сообщил наш секретный сотрудник, вы не тот, за кого себя выдаете.
- Как это «не за того»? А за кого же?
- Вы, - отвечает уверенно Петрович, - Онищенко Осип Захарович…
- Что еще за Онищенко? С ума вы все посходили, что ли?
Петрович, не обращая никакого внимания на мои эмоции, равнодушно повторил, доставая из потрепанного портфеля, древнего-древнего, наверное, еще его дед с ним в школу бегал, кипу бумаг:
- Вы – Онищенко Осип Захарович, бывший бандеровец, то есть украинский националист, долго скрывались в лесах (район Львова), а потом, когда особисты стали припекать, сбежали на Урал, здесь обманным путем получили новые документы.
- Господин… Вы, случайно, не спятили?
- Не запирайтесь: нам все известно, - и внушительно добавил, почесывая голый, освободившийся от волос, затылок. – Чистосердечное признание, гражданин Онищенко, смягчает вину.
- Какая вина? Что вы несете? Да, посмотрите вы на меня: ну, какой из меня бандеровец?! В пору бандеровщины мне было три года. Нашли националиста!
Один из парней в масках, качая головой, говорит:
- До чего ж ловок, злодей!
- Заткнись, дурак! – вырывается из меня первая грубость.
- Он, Петрович, еще и хамит. Может, съездить пару раз по харе? Дозволь, Петрович, отвести душу, а?
Петрович, вижу, отрицательно мотает головой в ответ на дельное предложение, пристально всматривается в меня и говорит:
- Молодо выглядите, гражданин… Хорошо себя сохранили… По моим сведениям, гражданин Онищенко, вам уже восемьдесят семь, а вам дашь не больше шестидесяти.
- Ну… Мне не шестьдесят… На пять лет больше…
- Это уже детали, - говорит Петрович и глядит в кипу бумаг. – Ну, как? Станете говорить правду или?..
В эту минуту подошла учительница, руководившая детьми, заполнившими салон автобуса.
- Когда начнется экскурсия? Чего мы тут торчим уже целый час? Дети истомились.
Петрович, даже не повернув головы в ее сторону, сердясь за вмешательство во внутренние дела, бросает через плечо:
- Экскурсия отменяется?
- Как это «отменяется»? По какому праву? Кто вы такой, чтобы отменять? У нас – договор, услуга еще неделю назад оплачена.
Я гляжу на учительницу и перестаю вообще что-либо понимать: бред какой-то! Мало того, что «менты поганые» насели, «шьют» явно политическое дело, подозревая в участии в незаконных вооруженных формированиях, а тут еще… Какой договор и с кем? Какая услуга? Кому и сколько оплачено? Лично я – впервые слышу. Что, в конце концов, происходит со мной?!
Петрович, роясь в бумагах, отвечает не сразу:
- Я все сказал… Можете, гражданочка, быть свободны… Вместе с истомившимися детьми… - и посоветовал. - Поищите для экскурсии другое транспортное средство.
Учительница, потоптавшись на месте несколько секунд, забрала школьников и покинула салон автобуса. Петрович удовлетворенно хихикнул, сморщив нос:
- Баба с воза – кобыле легче, - потом вернулся ко мне. – Ну-с, милостивый государь, - по старомодному обратился он и снова почесал затылок, - слушаю-с… Ваше слово, гражданин Онищенко!
- Прекратите! Сколько можно молоть всякую ерунду? – кричу в сердцах я. – Меня в городе всякая собака знает.
Петрович согласно кивает головой.
- Это – правда: над имиджем славненько поработали. Да и времени было, хоть отбавляй… Отдаю должное.
- Да я… Родился и вырос на Урале, учился, работал только здесь, ни шагу – за пределы нашей области.
- Не трудитесь, гражданин Онищенко…
- Да никакой я вам не Онищенко! Может и был когда-то…
Петрович, радостно ухмыляясь и потирая от удовольствия сухонькие ладони, испещренные голубенькими прожилками, прерывает:
- Вот-вот! А я о чем?!
Я, мрачно уставившись в кругленькие, сверкающие искорками, глазки Петровича, упрямо повторяю:
- Может, и был когда-то тем самым Онищенко, но это в другой жизни.
- Не надо мистики, голубчик, не надо! Я тот самый воробей, которого на мякине не проведешь.
Выдаю еще аргументы.
- Мои деды и прадеды жили и умерли на Урале… Все похоронены на кладбище… в родовом городе… Слышали, наверное, про Ирбит?
- Как же, как же! – Петрович кивает головой. – Днями там был… Такое дельце раскрутил, такое дельце! Залюбуешься! Местные следователи пурхались-пурхались и ничего. А я приехал и победил. Сам понимаешь, кто твоим делом занимается.
- По-моему, идиот, - неосторожно сказал я, теряя терпение.
Петрович посмотрел и грустно вздохнул:
- Сколько людей, столько и мнений… А начальство…
- Начальство ваше недалеко от вас ушло.
- Гражданин Онищенко, я на грубость привык отвечать лаской. Так что и не пробуйте вывести меня из себя.
- Была нужда, - сказал я и презрительно хмыкнул. – К тому же, - зачем-то добавил я, - у всякого преступления есть срок давности.
- Знаю-знаю: человек вы непростой, было время подковаться. Однако, - он сощурил свои маленькие глазки, - должен вам заметить, что сроки давности у преступлений разные, а отдельные, вообще, не имеют сроки давности.
- Мой случай – из другой серии, - сказал я и понял, что фраза прозвучала как признание вины. Хотел исправить ошибку, но было поздно.
Петрович вскочил на ноги.
- Какой, право, молодец, гражданин Онищенко. Просто – молодчина! Я так долго шел к этому и наконец, - Петрович протянул к моей щеке два пальца, легонько захватил кожу и ущипнул. - У-тю-тю…
Я проснулся. Открыл глаза. Хитрые глазки моей Муськи смотрят на меня. Она тянется к щеке и вновь пытается легонько куснуть, чтобы привлечь мое внимание к ее эгоистичной особе.
Я лежу и думаю о том, к чему приснилось все это?
Говорят: сны – это следствие того, что накануне запало в сознание. Например, почитал перед сном детективчик или посмотрел по телевизору глупенький современный сериал. Но и того, ни другого не было. Я не смотрю, тем более не читаю современные детективы, считая их глупыми. Были приличные детективщики – братья Вайнеры и Юлиан Семенов, - но их нет давно в этом мире, и по их произведениям давно ничего не снимают. Сам же я пописываю детективы. И не считаю их глупыми, ставлю вровень с Семеновым и никак не ниже. Правда, этого никто не замечает. Ну и пусть. Сам себя не похвалишь, от других тем более не дождешься доброго слова.
А доброе слово и легонькое поглаживание даже моей Муське приятно.

Совет Федерации (обращаю внимание: единодушно, как в старые советские времена; такой ручной и во всём послушной верхняя палата российского парламента не была; достаточно вспомнить, как в пору зачаточной демократии противостояла первому Президенту России, с какой смелостью и настойчивостью раз за разом отвергала предложение об освобождении от должности генпрокурора Скуратова, погрязшего в нечистоплотных делишках. Впрочем, были ли в новейшей истории чистоплотные прокуроры?) предоставил исключительные полномочия – право применения в борьбе с террористами, находящимися за рубежом, спецподразделения и армию
Ужас! Мир вздрогнул и застыл в оцепенении. Террористы по всему миру (прежде всего, на земле российской) ахнули и от одной этой новости тотчас же издохли от инфарктов.
Напугали до смерти! Разве можно, господа сенаторы, так-то, а?
Что теперь будет с террористами?.. Что только будет!?

Ах, с каким наслаждением наши журналисты рассказывают о разразившемся коррупционном скандале в итальянском футболе! Тут тебе смелость и решительность, правду-матку режут наотмашь. Тут тебе все: и фамилии игроков, тренеров, и названия спортивных клубов, продающих и покупающих матчи.
А что в российском футболе? О нем – ни слова. Тишина! У нас – особенная стать. Мы – не итальянцы: не продаем и не продаемся.
Если ненароком кто-то заикнется о российской футбольной коррупции, то ограничится полунамеками. И никаких адресов. Да и гнева в голосе не почувствуешь.
У нас и коррупция «суверенная», доморощенная, о которой во весь голос не принято говорить. Если, конечно, журналист не получил политический заказ.
А итальянцы, между прочим, дошли до финала в чемпионате мира по футболу, показывая во всех матчах чудесную игру.
Наши футболисты, совершенно некоррумпированные, даже на чемпионат не попали.
Что же получается? Коррупция в итальянском футболе есть локомотив прогресса? Если так, то я за такую «коррупцию».
Чем других считать-трудиться, не лучше ль на себя, кума, оборотиться?

То и дело отовсюду слышится вопрос: какую страну развалили?!
Так и хочется спросить: кто, что и кого развалил?
Если это была действительно великая, действительно могучая страна (именно такой представляют нынешние красно-розовые, причем, находящиеся во власти), то разве возможно «развалить» за несколько месяцев; каким человечищем надо было быть тому, кто «разваливал»? Тут явно одно из двух: либо СССР к тому времени представлял из себя колосса на глиняных ногах, которого достаточно было чуть-чуть толкнуть и он разрушился в одночасье; либо тот, кто «разваливал» был исполином-богатырем русским.
Та страна могла существовать лишь в условиях постоянных и тотальных репрессий. Поэтому-то она начала рушиться сразу после смерти Сталина, когда репрессивную машину чуть-чуть попридержали, сбавили обороты, уменьшили её мощность. Страна покатилась по наклонной плоскости, покатилась в пропасть. Да, сначала скорость падения была невелика, поэтому-то разрушение затянулось на сорок с лишним лет.
1991-й. Август. Воззвание к народу: мы, новая и более правильная коммунистическая власть, вернем вас в прежнее, то есть скотское, состояние, и вы снова заживете счастливо под нашим мудрым руководством.
А народ? Почему он не пошел защищать «власть народа»? Потому и не пошел: народу пришлись не по вкусу «очередные задачи советской власти», насытился, наелся до тошноты, до рвоты.
А двадцать миллионов коммунистов? Это ж такая силища, которую не удержать и не остановить. Почему коммунисты не защитили новоявленных радетелей, свою элиту? Потому и не защитили: абсолютно большая часть этих «партийных штыков» давно отказали в доверии своей номенклатуре. Жрут, пьют, а потом с похмелюги руки трясутся. Кто ж таких-то станет защищать?!
И, наконец, где та великая дружба народов СССР, о которой так бурно восклицали? Если она существовала десятилетия, то не могла же испариться в одночасье? На деле – не было никакой дружбы. Как только власть КПСС зашаталась, так и все разбежались по своим национальным квартирёшкам, спеша первыми заявить о «независимости». Как, допустим, великий друг русского народа – украинский. Почему, в конце концов, там, на окраинах СССР, началась межнациональная грызня и войны? Откуда взялся оголтелый национализм? Вчера – верные друзья русских. Сегодня – злейшие враги, готовые пускать русскую кровь сколько угодно и где угодно.
Ложь! А у неё, как известно, короткие ноги. Не было «единения партии и народа»! Не было и монолитно сплоченной КПСС, которая гнила, распространяя вокруг зловоние. Не было и «великой дружбы народов», образующих новую общность – советский народ.
А что было? Сплошная «липа»!

Нет, Иван Александрович Гончаров не прав, упрекнув своих современников - Тютчева и князя Одоевского – ни много, ни мало, как носителей некоторых черт «обломовщины». На каком основании? В одной их статей, отдав должное их таланту, заметил, что как Тютчев, так и Одоевский мало работали и потому выдали творцы, на взгляд Гончарова, гораздо меньше, чем могли бы реально, то есть обвинил в лени.
Действительно, Тютчев написал лишь пару десятков стихов, но каких?! Россия все еще помнит этого поэта и восхищается. Одоевский, обладая большими способностями в литераторстве, написал несколько рассказов – это все так. Мало написал, но зато какие рассказы написал?! Народ его помнит и чтит по-прежнему, хотя многих его современников, творивших плодовито, не ленясь, давно забыл.

Широко известный романс:

Я встретил вас – и все былое
В отжившем сердце ожило;
Я вспомнил время золотое –
И сердцу стало так тепло
Одного этого стиха достаточно, чтобы Тютчева помнили.
Или вот еще один стих:

Лазурь небесная смеется,
Ночной омытая росой,
И между гор росисто вьется
Долина светлой полосой.

Лишь высших гор до половины
Туманы покрывают скат,
Как бы воздушные руины
Волшебством созданных палат.
Какие строки?! Какие поэт родил образы и сколько их всего в восьми строках стихотворного текста! Такой текст мог родить только большой труженик, талантливый труженик!
Не думаю, что есть родство Тютчева с главным героем романа «Обрыв» - Райским. Судя по тексту, Гончаров наделил своего героя, как он считает, типичного представителя своего времени, талантами в разных областях. Однако его Райский, за что бы ни брался, ничего не заканчивал, бросая еще в самом начале. Так было при написании картины: помалевал и бросил. Занялся скульптурой, но также остановился на полпути. Потом долго всем Райский говорил, что работает над романом, но и здесь начатое дело не доведено до конца. Роман Райского так и остался лишь в мечтах.
Как можно сравнивать с Тютчевым, если тот писал и оставил потомкам прекрасные стихи?

Расхожее выражение: короля делает свита.
Глядя на помощников президента России, так и есть.
Вот один из помощников – господин Сурков. Он редко «светится» на публике. Но когда раскрывает рот в общественном месте , то слушатели не надивятся его уму-разуму. Лучше бы, думаю я, и дальше держал рот на замке, помалкивал, изображая страшно умное лицо: меньше слышим – больше почитаем.
Отвечая критикам с Запада, что в России нет подлинной демократии, господин Сурков заявил, что, нет, в России есть демократия, но не западного образца. У нас, сказал он, - суверенная демократия.
Это что-то новое. Но запашок, знаете ли, запашок уж больно специфический: нафталинчиком отдает.
Итак, Путин и его команда начинали с «управляемой демократии», теперь, выходит, «суверенная демократия». А что потом? Понятно: «социалистическая демократия», предусматривающая диктатуру!
Все эти «демократии» на одно лицо, то есть близняшки. Они, в самом деле, «суверенные», поскольку с западными демократиями не имеют ничего общего.

Со словом «агитация» прожил всю жизнь. Агитаторы (слава Богу, сам к ним никогда не относился напрямую; возможно, потому, что партийные комитеты не считали меня достаточно идеологически надежным) были повсюду: в школьных классах и студенческих аудиториях, в бригадах, цехах, на заводах, в колхозах и совхозах и даже по месту жительства трудящихся (имею в виду агитплощадки в микрорайонах). И я впитал в себя, крепко засело в сознании, что без всего этого – агитации и агитаторов – жить нельзя. В том не сомневался.
Знал и значение слова «агитация». Так знал, как преподносила мне КПСС. Вот как трактует однотомный советский энциклопедический словарь, вышедший из печати в середине восьмидесятых ушедшего века:
«Агитация – это распространение идей для воздействия на сознание, настроение, общественную активность масс с помощью устных выступлений, средств массовой информации. Важное средство политического воспитания. Одно из орудий борьбы классов, партий. Тесно связана с пропагандой».
Тут все точно сказано, сказано с марксистско-ленинских позиций.
Существовала печатная агитация, устная, а еще и наглядная. Наглядная в том смысле, что ее видели люди изо дня в день и на каждом шагу мозолила глаза. Помню, как на здании Первоуральского горкома КПСС неизменно висел лозунг, с которого аршинными буквами нас агитировали: «Ленинским курсом вперед к победе коммунизма!» Вообще говоря, средства наглядной агитации делали, как ни что другое, добротно. Помню над фасадной стороной основного корпуса локомотивного депо Свердловск-Сортировочный огромными ярко-красными буквами было начертано коротко, но ёмко: «Слава КПСС!» Эти словосочетания можно было видеть повсюду, но эта конкретная ссылка моя имеет значение. Как известно, 4 октября 1988 года на станции Свердловск-Сортировочный, в непосредственной близости от локомотивного депо прогремело несколько страшных взрывов (взлетел на воздух сначала сорокатонный вагон с гексогеном, а затем сдетонировал другой вагон, доверху загруженный тротилом). Я был на месте трагедии одним из первых журналистов. Я своими глазами видел огромную чашу-воронку. Я видел страшные разрушения, коснувшиеся и депо. Однако… Никакой взрыв не мог повредить «наглядную агитацию», то есть лозунг «Слава КПСС», несмотря ни на что, по-прежнему был цел и невредим.
Надежна советская наглядная агитация. А еще необычайно назойлива: в странах социалистического лагеря ничего подобного не видел. Проехав Чехословакию от края и до края, не увидел никаких лозунгов или агитационных щитов, планшетов. Впрочем, нет: один планшет все-таки видел – на здании ЦК компартии. Художник изобразил (на фоне дымящей фабрики) группу людей в рабочих спецовках и подпись: «Компартия Чехословакии – авангард рабочего класса».
К слову. Чехословацкие рабочие крайне неохотно пополняли ряды партии рабочего класса и рост численности достигался за счет служащих (за это КПСС подвергала братские партии жесточайшей критике, обвиняя в нарушении ленинских принципов построения партий). Стало быть, не доверяли «авангарду»? Аналогичная картина (во всяком случае, в семидесятые и восьмидесятые годы ушедшего века) наблюдалась и в СССР. Разумеется, с нашей спецификой. В отличие от чехословацких товарищей, где никто и никого насильно не загонял в компартию, у нас была внедрена дифференциация, то есть ограничение приема в партию служащих и, наоборот, - ворота настежь для рабочих и колхозников. Более того, существовало правило: парторганизация могла принять в партию одного служащего, но после того, как примет в партию не менее трех рабочих. Так что агитаторы, а ими были преимущественно служащие, активно зазывали, тянули в КПСС рабочих, иногда буквально за уши. Рабочие же, особенно элитная часть, всячески упирались. На партийных собраниях рабочие-коммунисты обычно занимали места на «галерке», то есть в последних рядах: там можно было подремать. Среди рабочих-коммунистов были и «аристократы» (рабочий класс своих «аристократов» ненавидел, потому что честь оказывалась им не по труду). Ну, эти всегда были в президиумах, соответственно, в списках на награды.
Мне почему-то казалось, что агитация и агитаторы – это изобретение большевиков, меньшевиков, эсеров и прочих российских партий, что агитаторы стали особенно востребованы в канун русских революций. Помните, как агитаторы от большевиков бегали по фабрикам, заводам и смущали своими речами люмпен-пролетариат?
И как-то даже не обратил внимание, что агитаторы уже были у бунтовщика Емельки Пугачева: он рассылал особо доверенных лиц по городам и поселкам, по армейским гарнизонам, чтобы те вели агитацию. У агитаторов были успехи. Правда, среди забитых и неграмотных, в стане разбойничьих шаек. А кто еще-то мог поверить в легенду о том, что Пугачев – это не кто иной, как царь Петр Третий, защитник сирых и убогих?
Недавно и совсем случайно (раньше и в голову не могло прийти), листая толковый словарь Владимира Даля, уперся в слово «агитация». Я был поражен. Оказывается, слово-то с давней историей. Вчитавшись, был не менее удивлен тому, с какой точностью даны определения. Вот толкование Даля:
«Агитация – народные или сословные смуты, подговоры, наущенья и волнение, тревога. Агитатор – волнователь, подстрекатель, смутчик, зачинщик мятежа».
Значит? Главная цель агитации – посеять тревогу в сердцах людей. Основной смысл деятельности агитатора – подстрекательство к мятежу.
В самом деле, разве не подстрекательством к мятежу занимались агитаторы-большевики в 1917-м, призывая к свержению законной власти в России?
Потом, после октябрьского переворота, те же большевики не откажутся от «агитации», но теперь найдут иное толкование слову. Большевики переиначат и тогда агитаторы перестанут считаться смутьянами, а будут борцами за внедрение в умах россиян коммунистических идей, из мятежников и заговорщиков превратятся в передовой отряд бойцов компартии, смысл и цель деятельности которых – врать обо всем и на каждом шагу.
Многие агитаторы советской поры, хотя и принадлежали к наиболее образованной части населения, были не только обманщиками, но и сами обмануты, потому что многого не знали.
Живы ли сегодня «агитаторы» в том, советском значении слова? Живы, еще как живы! И также обманывают, но теперь ведают, что творят: врут, не стесняясь, о грандиозных экономических и политических успехах президента Путина, о росте жизненного уровня населения, о том, что жить становится лучше и веселее. Чем это все заканчивалось? Мы уже знаем из недавней истории. Чью политику проводят в жизнь «агитаторы»? Политику своей партии, назвавшейся «Единой Россией». И находят отклик у некоторых.
Что ж, обманываться мы рады.
Какое из толкований слова «агитация» мне ближе? То, которое дал Владимир Даль. Потому что перелицовка старого не всегда приводит к чему-то лучшему.

Кто сегодня в списке ближайших друзей России?
Это – Ирак и Иран, Таджикистан и Узбекистан, Китай и Монголия, Северная Корея и Вьетнам, Боливия и Аргентина, Турция и Азербайджан, Палестина и Туркмения.
А какие колоритные лидеры с нами водятся?! Один «товарищ Ким» из братской Кореи чего стоит. А Туркменбаши, отец всех туркмен, обеспечивший нищий свой народ в избытке одним – собственными каменными изваяниями?
Странный выбор партнеров для политического и экономического сотрудничества: может, по принципу – сытый голодного не разумеет, а нищий нищего всегда поймет?
Путин обнимается с батькой Лукашенко, которому ни один приличный лидер цивилизованного государства руки при встрече не подаст, более того, въезд запрещен.
Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты.
И кто же мы? Разве не потомки тех самых скифов, раскосых и с голодным и жадным блеском в глазах, о которых писал поэт?

Раньше литературно-художественные журналы (их еще называют «толстыми) читали миллионы. А ныне? На несколько порядков меньше. Тиражи катастрофически упали. Почему? Только ли из-за того, что пропал интерес к серьезному чтению, меньше стало любителей проведения такого вида досуга? Не только и не столько! Интерес «угас» к толстым журналам потому, что люди, читавшие прежде много, сейчас не имеют таких материальных возможностей. Я, допустим, охотно бы подписался на журналы «Новый мир» и «Дружба народов», но где взять деньги мне, обычному российскому пенсионеру, каких миллионы, если, порой, не на что купить лекарства, невозможно выкроить из пенсии на овощи и фрукты?
Да, есть в обществе прослойка, чиновники и предприниматели. Они могут себе позволить такую по нынешним временам роскошь, как подписка на толстые журналы. Но они невероятно жадны и не готовы тратиться, как они считают, попусту. Да и не были, не могут быть активными потребителями пищи духовной: их интерес в другом – побольше и поскорее набить мошну.
Как прежде, так и сейчас основными потребителями пищи духовной являются интеллигентные люди: ученые, инженеры, врачи, учителя, библиотекари, музейные работники, работники клубов и домов культуры и наиболее продвинутая часть пенсионеров. Но именно эти категории населения, составляющие абсолютное большинство, живут впроголодь.
Так, кому же читать литературные журналы? А в России некому!

Московская интеллигенция всерьез озаботилась утратой богатств русского языка. Любит об этом поговорить. Аргументы, правда, не всегда приводит удачные. Это может происходить по двум причинам: либо сама не знает истории развития языка, либо сознательно наводит тень на плетень, ради того, чтобы только «умно» поговорить.
К примеру, с чьей-то легкой руки укоренилось мнение, что слово «лох» (в его прямом значении) вошло в жизнь в конце 80-х и начале 90-х прошлого столетия. Хотя на самом-то деле у этого слова история куда как длиннее. Чтобы убедиться в этом, достаточно заглянуть в словарь Владимира Даля. Заглядываю и делаю «открытие». Оказывается, почти двести лет назад Россия уже знала это слово и его рождение к перестроечному или постперестроечному времени не имеет отношения.
У Даля сказано: лох – это мужчина-разиня. Именно в этом смысле и имеет хождение это слово - как тогда, так и сейчас.
Даль знал и происхождение слова. «Лохом» народ называл рыбу из семейства лососевых, которая приходит в реки раз в год, отметав икру, потеряв в весе, сильно отощав за период нереста, уходит назад в море.
Рыба – теряет в весе, а мужик-лох утрачивает, разинув рот, кошелек. Вот и все.
Оказывается все до нас изобретено. И давным-давно. Это должна бы знать заместитель главного редактора журнала «Знамя» Наталья Иванова. Она, между прочим, крупный литературный критики и яростный борец за чистоту русского языка.

Российский предприниматель – объект моего пристального внимания. И не по охоте, а по необходимости: лезет оный делец в глаза и все тут! Хоть тресни…
На телевидении – шоу «Капитал». Почему так назвали? Не знаю. Смею предположить, ошибочно. Возможно, в головы организаторов ничего более умного не пришло. Ну и пусть! В конце концов, дело не в названии, а в сути.
Суть же такова: сидят, по-барски развалившись в креслах и глядя свысока на всех, пятеро богатых людей; поочередно перед ними появляются люди с протянутой рукой, просящие милостыню, то есть христарадничающие. Последние приходят с пустыми руками, но зато с идеями, бродящими в их головах. Их цель – выпросить хоть сколько-нибудь на реализацию идеи.
Высоколобые бизнесмены усиленно морщат лбы, изображая думающих людей, что явно им тяжело дается.
Смешно и грустно смотреть.
Один из сюжетов шоу.
Появляется парнишка со своим деловым предложением.
- Есть проект, - говорит он членам ареопага, - обеспечить, то есть напоить, москвичей целебным напитком – китайским зеленым чаем, - подробно изложив существо проекта, резюмирует. – Дайте, господа, триста тысяч на обзаведение и вы будете иметь стабильный доход – десять процентов от суммы выручки.
- И… в деньгах? – интересуется один из высоколобых.
- Пять рублей с каждого стакана чая.
Предприниматели, покрутив недовольно головами и поухмылявшись, отказывают просителю. Проситель, одаренный напутственными советами (надо, мол, не забывать пользоваться кассовым аппаратом, чтобы не иметь проблем с налоговыми органами), удаляется.
Один из высоколобых и удачливых хмыкает и говорит коллегам:
- Ввяжись в затею – обсмеют. Пять рублей со стакана, скажут, - это бизнес?!
Застыдился предприниматель и потому не захотел парню помочь: пять рублей для него – тьфу! Но малый и честный бизнес – позор?
Он и другие не умеют считать. Видимо, не обучены с детства четырем правилам арифметики. Придется мне за них сосчитать.
Итак, вложив сумму в бизнес, он бы имел десять процентов с дохода, с тонны реализованного продукта – 20 тысяч рублей (из расчета, что в килограмме четыре стакана напитка).
Это, что ли, мало? Но разве мало у нас товаров, реализуя которые (в том же объеме) такого дохода, ну, никак не получить. Скажем, тонна картофеля. Сколько, максимум, можно получить доход? Не более десяти тысяч рублей и это в том случае, если закупить картофель у производителя почти даром. Но картофелем торгуют, значит, кому-то выгодно и не стыдно? Возьмем апельсины, килограмм которых стоит у нас 30 рублей. За какую цену надо закупить этот фрукт, сколько потратиться на транспортировку, чтобы в итоге от реализации иметь всё те же 20 тысяч? Явно невыгодно, мелочно и стыдно, если исходить из мнения бизнесмена, ставшего богатым, непонятно от чего.
Господин из ареопага, застыдившийся пяти рублей, основываясь на собственном опыте предпринимательской деятельности, привык иметь куда более весомую прибыль - под сто и двести процентов. И, главное, ему ничуть не стыдно. Помалкивать бы ему.
Да, многие проекты, с которыми приходят идеалисты, смешны. Ради Бога, не давайте денег. Но как можно стыдиться малого, но честно полученного дохода?!
Стыдиться надо другого: тех несметных богатств, явившихся непонятно откуда. Точнее – понятно, откуда, но в приличном обществе стыдливые люди об этом не говорят.
Они же, члены того самого ареопага, заявили, что главная цель шоу «Капитал» - это облагородить имидж российского предпринимателя, возвысить в глазах обывателя, показать, что не все в бизнесе воры и мошенники, что есть люди, готовые своими капиталами поддержать ценные идеи предприимчивых россиян.
Это – теория. На практике же… Человек мыслящий делает обратный вывод, вновь и вновь убеждаясь, что в России «трудом праведным – не наживешь палат каменных».

Пошумела Генпрокуратура России (а также ФСБ и МВД), пошумела и замолкла. Как по команде. Замолкла на шесть лет. Будто, ничего и не было. Будто так и надо надзирать за законностью в государстве.
И тут (на тебе!) арестовывают тех самых московских дельцов, специализирующихся на мебельном бизнесе, тех самых, к которым претензии предъявлялись еще шесть лет назад.
- Если бы не Путин, - потирая от удовольствия руки, публично сейчас заявляют деятели от прокуратуры, - уголовное дело не было бы возобновлено.
Именно так: не возобновлено. Потому что прокурорская возня вокруг фирм, занимающихся мошенничеством, впервые началась тогда, шесть лет назад (при Путине же!). Тогда же (после грозных заявлений и клятвенных обещаний довести начатое дело до конца, то есть до суда) Генпрокуратура следствие прекратила, закрыв это «хлопотное дело».
Закрыла и забыла. Надолго забыла. А забыла не потому ли, что этого тогда «захотел» всё тот же всемогущий Путин? И не за эту ли самую «услугу» тайный агент Кремля (генпрокурор Устинов) стал тайным Героем России?
Ах, до чего ж тёмная история! С недавней отставкой тайного Героя России – также.
Так, когда же на самом деле Генпрокуратура отстаивала интересы государства – тогда, шесть лет назад, прекращая уголовное преследование, или сейчас, вновь вернувшись к тогдашним мошенникам? Или ни тогда, ни сейчас? Все может быть в вертикально построенной России. Подоплёка странной и забавной истории, может, кроется в личности, точнее, в двух личностях, в двух одинаково славных и достойных Героях современной России – Устинове и Путине? Так сказать, Путин поматросил да и бросил своего верного слугу. Выбросил на задворки истории, как отработанный материал, ставший ему никчемным.
Короче, тайны «Мадридского двора», не имеющие ничего общего ни с законностью, ни с государственностью. Точь-в-точь, как при большевиках, которые руководствовались исключительно принципами социалистической законности, то есть политической целесообразностью.

Владимиру Далю принадлежит поговорка: где счастье, там и зависть. Замечательны те были времена, если объектом зависти становились те, кого посещало счастье. Ныне – не то! Сегодня завидуют, как ни парадоксально, даже неудачникам и счастье – это всего лишь малая толика того, что вызывает у людей зависть друг к другу. Завидуют более успешные менее успешному и получается, что объектом завистливого взгляда может стать и господин БОМЖ. Почему? Скажем, тот волен спать, где хочет, - или на лужайке, или на бетонном полу холодного подъезда.
Особенно уродливые формы приобретает зависть в творческих кругах . Завидовали даже мне, хотя объективно оснований не было никаких. Расскажу о наиболее типичном случае. И начну издалека, чтобы понятнее было читателю.
Областная партийная газета «Уральский рабочий». Как-то раз, развернув свежий номер, я увидел на третьей полосе фельетон не знакомого мне до сих пор автора. Под фельетоном стояло: «В. Коршик». Сначала подумал, что чей-то псевдоним (к примеру, Бориса Воробьева или Рудольфа Шипулина), но, внимательно прочитав, мне не составило труда понять – у газеты появился свежий фельетонист, фельетонист очень и очень способный, не уступающий ни в чем тому же корифею уральского фельетонного жанра – Валентину Прохорову.
Через приятелей узнал: Коршик – не вымышленная фамилия; Валерий Коршик недавно зачислен в штат «Уральского рабочего». Стал придирчиво следить за его творчеством.
Между прочим, фельетон – это, пожалуй, единственный вид советской публицистики, который мне никак не давался. Пробовал и не раз взяться за фельетон. Пытался что-то изобразить, но ничего путного (на мой, конечно, взгляд) не выходило: в лучшем случае – ядовитая корреспонденция, в худшем – заурядная сатирическая заметка. После многократных и безуспешных попыток от затеи отказался. Раз не дано, значит, не дано и не стоит кожилиться, вымучивать из себя то, чего природой не заложено. В конце концов, посчитал я, со злом можно бороться и с помощью сатирической заметки.
Одна из таких заметок появилась все на той же третьей странице «Уральского рабочего» в 1968 году. Почти сорок лет прошло, а помню предложение, с которого начиналась заметка. Цитирую: «Для полного семейного счастья начальнику стройуправления №2 Вакулюку не хватало только холодильника». Суть истории в том, что, в обход правил, подхалимы-подчиненные выделили своему руководителю (а должен был получить молодой рабочий) крайне дефицитную по тем временам вещь – холодильник.
Теперь, надеюсь, понятно, почему я сразу обратил внимание на новое имя? Потом продолжал следить за творческим ростом Валерия Коршика, хотя лично по-прежнему мы не были знакомы. Особенно восхищала его острота критики и глубина иронии. Самый смелый его (опять же на мой вкус) был фельетон, опубликованный в «Правде» и назывался «Косари в спецкомандировке». Суть: первый и второй секретари одного из райкомов КПСС Нижнего Тагила, председатель райисполкома, а также другие приближенные к ним лица решили проинспектировать лесные делянки на предмет того, как там шефы (коллективы промышленных предприятий) помогают подшефным (колхозам и совхозам) заготавливать на зиму сено. Загрузив всем необходимых персональные автомобили, отправились в далекий путь. До места, которое собирались инспектировать, не доехали. Остановились на берегу одной из живописных лесных речушек и стали потреблять многочисленные запасы. Явно увлеклись закусками и горячительным. Забыли о цели командировки, пропьянствовав на природе двое суток.
Мог ли я не позавидовать гражданскому мужеству автора? Нет, не мог! Такой журналист всегда во мне вызывал одно лишь чувство – восхищение. Выбрать героями фельетона столь высоких партийных чинов – это, извините, даже по нынешним временам гражданский подвиг, на который мало кто отважится.
Деталь: фельетон этот Коршик писал для «Уральского рабочего», но тогдашний редактор, прочитав, ужаснулся и отказался печатать. И поэтому Коршик переслал фельетон Валентину Прохорову, в «Правду».
И еще деталь, о которой не могу попутно не упомянуть. Из заслуживающих доверия источников потом узнал, что Борис Ельцин, первый секретарь Свердловского обкома КПСС, после появления фельетона в «Правде» вызывал «на ковер» редактора «Уральского рабочего» и сильно попенял того за малодушие и трусость: из двух зол, сказал он, - позор всесоюзный и позор областной, то есть местный, - все-таки следовало бы выбрать наименьший, то есть второй.
Судьбе было угодно, чтобы наши, то есть мои и Коршика, человека, которым я восхищался, творческие пути-дорожки очень и очень сблизились и пошли параллельно, причем много лет. Сначала я стал редактором региональной железнодорожной газеты «Путевка», а Коршик, через три-четыре года, занял кабинет в управлении Свердловской железной дороги, представляя центральную отраслевую газету «Гудок». Тогда мы и познакомились лично. Сблизились.
Коршик, решивший стать собкором, меня озадачил. Я считал, что с его именем – прямая дорога в Москву. И не в отраслевую газету, а в центральную партийную, скажем, в «Правду» или, в крайнем случае, в «Известия».
Однажды, за рюмкой водки, я заговорил об этом. Выслушав мою страстную речь, Коршик расхохотался.
- Чудак, - сказал он. – Я – счастлив!..
- Как это? – не понял я.
- Я имею то, о чем мечтал, - с моего лица не сходило удивление. Заметив, Коршик уточнил. – Неплохая зарплата – раз. Бесплатный проезд (сколько хочу и куда хочу) по железной дороге на всех поездах – два. Работёнка не бей лежачего – три. Наконец, наиглавнейшее, - полная автономность и вожделённая свобода.
Он был прав. Начальства над собкором никакого: хочет приходит на работу, а хочет – не приходит и валяется днями на домашнем диване; хочет – что-нибудь пишет, не хочет – не пишет, а, запёршись в кабинете с приятелями, прикладывается к дарам Бахуса.
Как-то при мне принесли пачку телеграмм из «Гудка». Не разбирая и не читая, Коржик тотчас же их нанизал на остроконечный штырь, стоящий на столе.
- Посмотри, - сказал я, - может, что-нибудь срочное. Там будут ждать и надеяться.
Коршик вновь расхохотался.
- И не вспомнят. Они рассылают одно и то же задание всем собкорам, с расчетом, что кто-нибудь, авось, да и выполнит. И им этого будет достаточно.
Коршик прав: у собкоров «Гудка» - абсолютная свобода. Иногда Москва даже не знала, жив у них собкор или его давно похоронили. И это не преувеличение. Реальный случай. Умер их собкор в Челябинске. Но еще год после этого умерший получал телеграммы-задания. Более того, ему слали зарплату. И ни разу не поинтересовались, отчего же их представитель молчит?
Прошел год нашего знакомства. И вблизи, рассмотрев хорошенько, я не узнавал своего прежнего кумира. Во-первых, Коршик редко был трезв. Во-вторых, я не увидел в «Гудке» ни одного его фельетона. Да о чем я речь веду? Какой фельетон?! За все годы работы ни одной остро критической статьи. И прочие публикации – весьма посредственно написанные. Это был совершенно другой человек, человек, работавший откровенно левой пяткой, человек-халтурщик. Когда он был самим собой? Тогда, когда бил номенклатуру? Или тогда, когда, заняв теплое и уютное местечко, стал плевать на всё?
Произошла разительная перемена. Вскоре мне показалось, что Коршика стало раздражать то обстоятельство, что мы, журналисты, работающие в подчинении у местного начальства, значительно его смелее и решительнее критикуем недостатки, хотя он отлично понимал, что нам это делать гораздо проблематичнее, чем ему. Я начал замечать странное в его поведении. Сначала я не верил в умысел и валил на случайное стечение обстоятельств, но потом случайности стали плавно перетекать в закономерности. О чем я? О том, что Коршик стал меня попросту подставлять.
Сотрудник моей редакции Геннадий Степанов узнает от поездных диспетчеров, что Горьковская (наши соседи) дорога на наших стыковых станциях создает пробки, не принимая на себя плановые составы. Пишет заметку. Ее публикуем у себя в газете. Через неделю вдруг эта же заметка появляется в «Гудке». Заметка подписана так (это принципиально важно): «Г. Степанов, корреспондент газеты «Путевка». Ведь подписать можно было по-разному. Например, Степанова назвать внештатным корреспондентом «Гудка» или нейтрально журналистом, или, в конце концов, ограничиться просто фамилией. И для меня не было бы никаких последствий, а тут… Прозвучала фирма, которой я заведую и за деятельность каждого ее сотрудника несу личную ответственность.
…Начальник Свердловской дороги Виктор Скворцов собрал совещание, на котором присутствует весь высший руководящий состав управления. И тут Скворцову позвонил начальник Горьковской дороги. Как я понял, тот в бешенстве от заметки в «Гудке». Скворцов, вижу, раскраснелся, выслушивая коллегу. Потом говорит: «Разберусь».
И начал разбираться. Нет, не с корреспондентом «Гудка» Коршиком, который тут же, рядом, а со мной. Я попал под горячую руку. Пытался объяснить не в меру пылкому командиру, что я не несу ответственности за публикации в центральной газете. К тому же, заметил я, факты соответствуют действительности и поэтому… Эффекта никакого, как говорится, понесло.
Рядом сидит виновник «разборки», сидит, вижу, Коршик и довольно ухмыляется. Что это, как не подстава? Я, понятно, все равно отбился, но чего мне стоило?
Повторяю: это случай далеко не единичный.
Итак, между нами пробежала большая и черная кошка. А дальше – больше. Коршик озлился на меня и перестал общаться, хотя я ему после всех случаев не сказал ни слова упрека или обиды. Я пытался понять, что происходит с Коршиком? Не находил ответа. Спустя некоторое время, стал догадываться: мужика гложет зависть, это грязное и низменное чувство толкает его на пакости. Пакости мелкие, но от того они еще более омерзительные. Зная, что у меня довольно сложные отношения с начальством, Коршик стал нашёптывать на ухо разного рода слухи и сплетни про меня. Это же оружие пустил в ход, когда приехал представитель ЦК КПСС Евгений Шукис , в задачу которого входило изучить практику работы моей газеты, оценить и выработать рекомендации. Слава Богу, что Шукис находился два месяца и смог всё увидеть своими глазами. Очернить Коршику не удалось. Но так было не во всех случаях. Наушничанье приносило ему плоды в виде внезапно нагрянувшей проверки партийного органа или спускания всех собак начальником дороги.
Забавный факт. За все время работы Коршик и словом не обмолвился в «Гудке» о моей газете «Путевка». Нет, публикации были (и все положительные), но автор не он и появились помимо его желания.
Есть одно, правда, исключение. Однажды в «Гудке» появилась большая статья за подписью Коршика. Он описывал в ней уникальную работу общественного совета печати при Нижнетагильском отделении дороги. В статье автор воздал хвалу всем, даже местному прокурору, но нигде даже не упомянул о газете «Путевка». А ведь этот совет не просуществовал бы и месяца, если бы ему не оказывала покровительства и поддержки моя газета. Да и работал общественный совет при непосредственном руководстве редакции газеты «Путевка», ею, между прочим, и был создан.
Не знаю, кто инициатор этой статьи? Ясно, что кто-то из московских людей. Коршик через силу написал, но сделал все, чтобы не сказать самого существенного, того, что лежало в основе жизнеспособности общественного совета печати.
Раздражало ли меня все это? Не очень. Я лишь грустно усмехался и продолжал делать то, что умел и получалось у меня лучше, чем у других. Я знал себе цену.
1987-й. Это год, когда зависть Коршика стала вообще неуправляемой. Что же могло произойти? А ничего особенного. В тот год я и еще двое журналистов области были награждены государственными наградами, и в печати появился соответствующий Указ Президиума Верховного Совета СССР. Среди награжденных Коршика опять не было. Обидно.
А Коршик? Отвечу словами, написанными Константином Станюковичем: «Держался за место зубами и умел отлично ладить с начальством, хотя за глаза слегка и прохаживался на его счет, фанфаронства ради».
Все-таки не могу понять, чему завидовал Коршик? Тому, что не падаю ниц после хамского начальственного окрика? Тому, что неизменно писал и остро критиковал элементы той жизни? Тому, что невозможно меня было купить жизненными удобствами? Тому, что о моей газете появлялись неизменно положительные рецензии? Тому, что редактируемая мною газета пользовалась у читателей популярностью, и стремительно рос ее тираж?
Господи, ничего в том не было сверхъестественного и каждому по силам. Надо было лишь меньше пить, больше работать, не предавать самого себя и свои убеждения, не закапывать свой талант.
У кого у кого, а у Коршика был талант.
Прошло десять лет. Как-то вышел я из дома, направляясь в соседний магазин. Вижу, неподалеку мужчина выгуливает двух охотничьих собак. Приглядевшись, узнал: Коршик! Черт возьми, что он тут делает? Я же знаю, что живет он в районе управления дороги, далеко отсюда. Он поздоровался первым. Я ответил кивком головы. Я не остановился. Я прошел мимо, не обменявшись ни единым словом.
Видеть его потом стал чаще, но по-прежнему отказывался разговаривать. А о чем, собственно, мне говорить? О его прошлых пакостях, что ли? Не надо! Вспоминать противно.
Судьбе, видимо, было угодно, чтобы я его видел чуть ли не каждый день. Нет, совсем не хотел я такого соседа.
Вот и не верь в провидение. Оказалось, что Коршик развелся с женой. Прежнюю квартиру они разменяли на две. В ту, которая в соседнем доме, въехал Коршик. Почему не наоборот? Почему вообще из тысяч домов Екатеринбурга выпал тот, который мне не объехать и не обойти?
Приятель, который общался с Коршиком, рассказывал, будто тот, то есть Коршик, признавался в совершенных по отношению ко мне подлостях, будто бы раскаивался.
Однако Коршик не сказал, что в основе всего его поведения лежала обыкновенная зависть. Не сказал. Наверное, совестно. И не скажет уже. Он недавно погиб при странных обстоятельствах. Думаю, карающая десница все-таки настигла мужика. Смерть примирила нас.
Мы - одногодки…

А Виталий Коротич, писатель и публицист (к тому же прораб перестройки, единомышленник Михаила Горбачева), оказывается, осел в Киеве, пускает корни на своей, как он выражается, исторической родине.
А как же Москва? В обиде на первопрестольную. За что? Забыла, не зовет под свои знамена. За чужака считает того, кто еще недавно шел в первых рядах преданных сыновей матушки-Москвы.
Такая вот грустная история.
У России много бесстрашных патриотов, готовых отдать за нее все, что имеют… Даже благополучную и сытую жизнь, обустроенную за десятилетия. Два имени у меня перед глазами.
…19 августа 1991 года. В стране – государственный переворот. К власти пришла кучка бездарных партийно-государственных функционеров, пообещавших народу достойную жизнь, то есть «светлое будущее всего человечества», сместив (под предлогом тяжелого и внезапного заболевания) законного избранного Президента. Заговорщики, кроме «светлого будущего», грозно пообещали разобраться с теми, кто разваливал страну, дав всем понять, что списки «предателей родины» давно составлены, поэтому никто не уйдет от возмездия.
Народ, понимая, с кем имеет дело, хлынул – кто туда, то есть к российскому Белому дому, чтобы защитить только-только нарождающиеся свободы, а кто обратно, то есть за «бугор», поближе к статуе Свободы и подальше от длинной и когтистой лапы КГБ.
Двое ярких представителей этих бурных потоков встретились вечером того грозного дня лицом к лицу – в аэропорту Шереметьево.
Один только что прилетел из Парижа, чтобы отдать свои скромные силы тем, кто встал преградой на пути заговорщиков; он за всю жизнь не держал в руках грознее оружия, чем виолончель, но сейчас, сегодня он полон решимости сменить певучий и ласковый инструмент на другой; он, узнав о перевороте, помылся, оделся во все чистое (так принято перед последним и решительным боем), помолился, попрощался (никто не исключает, что может назад и не вернуться) с женой, детьми, внуками, многочисленными друзьями, не советовавшими «класть голову на плаху», и улетел. Улетел туда, где на улицах стояли грозные танки и бронетранспортеры с десантниками. Понимал, что проку от такого защитника, как он, немного, но совесть, честь, долг обязывали быть с теми, кому тяжело.
Другой, бросив в час грозного испытания на произвол судьбы главный перестроечный журнал и коллектив журналистов-единомышленников, собрав на скорую руку все, что поценнее (он явно готовился к подобному повороту событий, поэтому и загранпаспорт с соответствующей визой был под рукой), украдкой проскользнул между танковыми гусеницами, ужом прополз возле десантников – и в международный аэропорт, поскорее на борт авиалайнера, чтобы тот унес «прораба перестройки» за океан, в самое для него безопасное место на земле. Понимал, какие грозовые тучи сгустились над его головой. Знал, что в «черном списке», на который намекала хунта, ему нашлось место. В страхе забыл, что оставляет в беде своего боевого товарища, даже больше – друга, ставшего первым и главным узником, человека, оказавшегося в плену где-то на юге, в Форосе.
Называю эти два замечательных (каждый по-своему) исторических имени: сюда летел – всемирно известный виолончелист Владислав РОСТРОПОВИЧ, изгнанный из страны, лишенный когда-то собственной Родиной гражданства; отсюда улетал (скорее, рвал когти) главный редактор журнала «Огонек» Виталий КОРОТИЧ, член президентского, то есть Горбачевского, совета, человек, во все времена обласканный властью, представлявший всегда честь и совесть нации.
Как по-разному повели себя люди в грозный час опасности!
И у господина Коротича, отсидевшегося под сенью статуи Свободы, хватает наглости обижаться?! На кого обижаетесь? На тех, кого вы бросили когда-то в опасности?
Удивляюсь, что находятся люди, которые подают руку трусу и предателю Видимо, одной породы.

Я подумал, было, что первый канал российского ТВ поумнел, похоронив свою программу со странным названием «ВНЕ ЗАКОНА». Ан нет! Недавно вновь замелькала на экране. Следовательно, понятие «ВНЕ ЗАКОНА» владельцам канала нравится, и в нем они не видят ничего необычного. Подумать только!
И кто же «вне закона»? Убийцы и насильники, о которых рассказывает программа? Или их жертвы? Может, все общество, в котором те и другие обитают?
Мне кажется, в подобных криминальных передах, наоборот, надо внушать людям, что всё делается и будет делаться в стране не «вне закона», а исключительно в рамках закона, только по закону, но не иначе. Тем более, не «вне закона» по отношению к уголовщине. Беззаконие не рождает ничего, кроме беззакония.
Да, в нашей истории были времена, когда людей ставили «вне закона» и карали, исходя из революционной либо пролетарской целесообразности, то есть без суда и следствия уничтожали миллионы невинных.
Наказание должно быть неотвратимым, но обязательно в рамках закона. Другой мысли даже допускать не стоит. Не варвары же мы! Впрочем, я тут могу быть неправым, судя по тому, с какой настойчивостью нам вдалбливают в головы «вне законную» несуразицу.

Кто я? Журналист и литератор. Основное занятие ныне - творчество. Люблю общаться с людьми здравомыслящими. Пишу как повести и рассказы, так и романы. Пожалуй, хватит.