Дочь Дениса Давыдова, которую не переубедил Достоевский
 

Достоевский мог приходить в этот петербургский приют в любое время дня и ночи. Такое разрешение дочь Дениса Давыдова выписала ему на своей визитной карточке, когда в 1873 году пригласила осмотреть новое убежище для бездомных. Юлию Денисовну звали теперь по мужу Засецкой, и именно забота о людях, которым негде было переночевать, стала поводом для её знакомства с писателем.

Засецкая оказалась собеседницей, которую писатель высоко ценил и с которой никак не мог согласиться. Убеждённая протестантка, она открыто защищала свою веру, тогда как он старался вернуть её в православие. В этих разговорах оба горячились, однако несогласие не помешало Достоевскому доверить ей заботу о человеке, который несколько лет был частью его семьи.

Пять копеек за ночлег

Когда в 1839 году умер Денис Давыдов, Юлии было около четырёх лет. Взрослой дочери он уже не увидел, и о том, что она унаследовала от отца, нам остаётся судить по впечатлениям её современников. Лесков находил в ней горячий характер «пылкого Дениса». В его воспоминаниях она предстаёт женщиной прямой и настойчивой, способной горячо спорить о вере и с большой деликатностью помогать человеку, попавшему в беду.

В Петербурге её настойчивость понадобилась делу, на которое приходилось искать деньги и тратить собственные. Возглавив Общество ночлежных приютов, Засецкая собирала пожертвования; в марте 1873 года общество открыло временное помещение на триста человек. Мест вскоре стало не хватать, и к дверям, которые отворяли в семь вечера, люди начинали сходиться уже с пяти, опасаясь остаться на улице.

В августе общество открыло приют на пятьсот человек в доме архитектора Карла Реймерса, на Обводном канале, напротив Варшавского вокзала. За пять копеек здесь давали ночлег, стакан чаю и полфунта хлеба, а совершенно неимущим выдавали бесплатные билеты. Можно было выстирать и высушить одежду; при этом отсутствие паспорта не закрывало человеку входа, поскольку общество ещё и помогало нуждавшимся выправлять документы.

9.

Впоследствии Засецкой приходилось пополнять средства приюта собственными деньгами. Поддерживая его из года в год, она заслужила уважение и тех, кто не разделял её религиозных убеждений. Среди них был Лесков, оставивший воспоминания о том, как она пришла к своей вере и почему так дорожила ею.

Почему она поверила Редстоку

Объясняя религиозный выбор Засецкой, Лесков возвращался к её желанию найти в христианской жизни сердечное участие и возможность действовать. С этим поиском он связывал впечатление, которое произвёл на неё английский проповедник лорд Редсток. Юлия познакомилась с ним в Англии в начале 1870-х годов и впоследствии стала одной из самых деятельных его сторонниц в России.

Редсток говорил о личном обращении ко Христу и спасении верой. Человек, убеждал он, должен пережить духовное обновление, после которого помощь ближним станет выражением благодарности за полученное спасение. Для его последователей чтение Евангелия и забота о нуждавшихся были тесно связаны, а Засецкая отдавала обоим занятиям много сил.

Ей хотелось, чтобы Редстока услышали другие: она собирала слушателей и защищала проповедника от нападок. Лесков даже считал, что петербургским успехом тот во многом обязан её энергии. Среди его сторонников был богатый отставной полковник Василий Пашков, с чьим именем позднее стали связывать движение пашковцев.

В их Обществе поощрения духовно-нравственного чтения Юлия нашла возможность распространять религиозные книги и участвовать в издательской работе.

Достоевский смотрел на это увлечение с тревогой, потому что для него православие соединяло образованное общество с народом, его прошлым и верой. Засецкая же искала основания своего выбора в Писании и собственном религиозном опыте. В разговоре о вере они неизбежно приходили к вопросу о России, и тот довод, который одному казался решающим, другого не убеждал.

«Так научите!»

Один из таких разговоров позднее описал Лесков в очерке «О куфельном мужике и проч.». Он передавал его со своей иронией, спустя годы, поэтому принимать рассказ за дословную запись встречи нельзя. Однако столкновение взглядов в нём показано очень определённо: Юлия хотела понять, почему русское следует считать лучшим уже в силу его происхождения, а Достоевский настаивал на особом значении народной веры.

Когда Засецкая сказала, что не видит, чем в России всё лучше, чем за границей, писатель ответил, что её не научили видеть иначе. Она предложила ему самому восполнить этот недостаток: «Так научите!»

10.

В ответ Достоевский отправлял её учиться у простого человека, которого в лесковском рассказе называл «куфельным мужиком», то есть кухонным. Для Юлии это указание оставалось непонятным: что именно должен объяснить ей человек из прислуги и почему его вера убедительнее доводов, которые она уже обдумала?

В собственных письмах она ставила под сомнение надежды Достоевского на духовное будущее России. Обращаясь к нему и другим писателям, Юлия спрашивала:

«не все ли вы строите, строите, высоко поднимаете одну задушевную идею…»

Её возражение в сентябре 1878 года касалось веры в великое предназначение страны и народа: человек ждёт осуществления дорогого ему будущего, а к концу жизни обнаруживает, что его не услышали и всё пошло иначе. Засецкая убеждала Достоевского искать опору в Писании, где, по её вере, ход событий уже предсказан, и уверяла его, что «мир души» достижим и среди окружающих бедствий.

Соглашения между ними не возникло, хотя Достоевский по её приглашению слушал самого Редстока. Проповедник не убедил писателя, как и писатель не изменил убеждений своей знакомой. По свидетельству Анны Григорьевны, Фёдор Михайлович продолжал ценить ум и необычайную доброту Засецкой, любил бывать у неё и вёл с нею горячие дружеские споры.

Книги, от которых зависел приют

Лескову тоже пришлось узнать, как твёрдо Юлия защищает свои убеждения. Когда он использовал её частное письмо о Редстоке в «Великосветском расколе», она была недовольна тем, что доверительно сообщённые сведения оказались опубликованы. При этом их литературное сотрудничество продолжалось, и писатель поддерживал труд, в который Засецкая вкладывала свои религиозные надежды.

Она переводила с английского Джона Беньяна, автора «Путешествия пилигрима». Герой этой книги оставляет прежнюю жизнь и через испытания идёт к Небесному граду; в России с ним уже были знакомы по старым переводам через другие языки. В 1878 году вышел перевод Засецкой непосредственно с английского, и Лесков оценивал его для народного чтения.

Одобряя назначение книги, он мог указывать и на недостатки её русского текста, сохраняя ту же свободу суждения, с какой спорил с её переводчицей.

Работая над книгами, Засецкая рассчитывала и на юную аудиторию: для неё она подготовила «Часы досуга», соединявшие нравственное наставление с познавательным чтением. Ей принадлежал и перевод «Бен-Гура» Льюиса Уоллеса.

Для Юлии успех издания имел вполне земное последствие. Деньги от литературного труда помогали содержать ночлежный приют, и, благодаря Лескова за содействие книге, она писала ему о людях, которых это содействие спасает от холода и голода. Между читателем английского религиозного сочинения и петербургским ночлежником возникала связь, о которой покупатель мог и не знать.

Просьба о старой няне

Весной 1878 года Достоевский хлопотал об устройстве в богадельню Прасковьи Прохоровны Шаховой. В семье её называли Прохоровной; несколько лет она была приходящей няней его детей, а в отсутствие Анны Григорьевны помогала Фёдору Михайловичу по хозяйству. Он дорожил ею и теперь старался найти для неё место, где о пожилой женщине позаботились бы.

К этим хлопотам подключилась Засецкая и в одном из писем сообщила, что препятствия удалось преодолеть. Она получила для Прохоровны годовой мещанский паспорт, передала его для устройства в богадельню и написала старушке, куда и когда явиться.

Сообщив об этом, она перешла к собственному домашнему горю. Её престарелая мать тяжело болела, лекарства приносили всё меньше пользы, и Юлия видела, как бесполезны попытки остановить страдание близкого человека. В письме Достоевскому она говорила об этом открыто, а дальше заверяла его: «вы ничем меня оскорбить не можете», поскольку знала, что он не пожелает причинить ей боль.

Ей было важно его расположение, хотя права судить о вере за неё она ему не уступала. В другом письме того же года Засецкая беспокоилась, не заболел ли он и не рассердился ли на её длинное послание о Редстоке. Узнав, что Достоевский написал другому знакомому, она досадовала на его молчание, а получив наконец ответ, признавалась, что с радостью всё простила. За религиозными возражениями оставались ожидание письма и желание продолжать разговор.

Последняя воля

В 1880 году Засецкая уехала в Париж, где и закончилась её жизнь. «Русский биографический словарь» датирует её смерть 27 декабря 1882 года; ей ещё не было пятидесяти. Общество поощрения духовно-нравственного чтения продолжало работать в России и было запрещено в 1884-м, когда Юлии уже не было в живых.

По свидетельству, сохранённому в биографии Лескова, она просила не перевозить её тело в Россию, чтобы над ним не совершили православного погребения. Убеждение, которое Засецкая столько раз защищала перед друзьями, определило и её последнюю волю.

Анна Григорьевна сохранила воспоминание и о том, что произошло годом раньше, в 1881-м, когда умер её муж. Засецкая отозвалась на её горе с большим участием. В памяти вдовы она осталась той, кто поддержал её, когда спорить стало уже не с кем.

Источник