"Я уверен, что любовь была, есть и будет. Ведь все, что делает человек, пронизано этим чувством. Если и говорить обо мне, то у меня всегда было "повышенное чувство": моя женщина - не моя женщина. Будь она трижды красавица, я к ней не подойду, если не ощущаю, что она моя. И это "повышенное чувство" меня никогда не подводило.
Много лет назад я встретил прекрасную женщину, но: "Оставь всякие надежды - это же прима Театра оперетты Верочка Вольская!" - предупреждали приятели.
Я отступил. В самом деле: кем я тогда был? Обычный студент Литературного института с кучей проблем, в том числе и материальных. Но, видимо, чему быть, того не миновать. Прошло более двадцати лет. Я успел обзавестись машиной, дачей, квартирой.

И вот как-то возвращаюсь из издательства со своею новой книжкой. Вижу - стоит Верочка у ресторана "Прага" с тортом в руке. А я на машине со своим шофером. Что ж, видно, судьба, как не воспользоваться! В машине я вез из издательства свою книжку. Предложил почитать, и Верочка своим звонким, беззаботным голосом отвечает: "Я почитаю, почитаю". Красавица, молодая, звонкая, зачем ей читать какие-то мои вирши. Но книжку подарил, с тем и расстались. Потом мы встретились с нею в гостях. Я набрался смелости и пригласил ее в Дом кино. И, удивительное дело, она согласилась. Там я готов был скупить для нее весь ресторан. Что касается предложения, то его сделал не я, а Верочка. Я ее постоянно приглашал то в театр, то в ресторан, и однажды она мне сказала: "Коля, у меня нет времени. Лучше женитесь на мне".
Вот уже 37 лет мы вместе. И знаете, о чем я думаю? Почему о долгой поздней любви в мировой литературе написано значительно меньше и слабее. Как правило, ослепленная молодая любовь обрывается на самой высокой ноте. Как заметил Симонов, все романы, повести кончаются на свадьбах. Или на пике любви герои умирают. А можно ли жить, любя с такою же силой, и быть при этом счастливым долго, всю жизнь, изо дня в день? Да, в молодые годы страсть сближает людей, притягивает друг к другу. Но только в пожилом возрасте, люди могут наконец-то понять, а любят ли действительно они друг друга или нет."

На тот большак, на перекрёсток,
Уже не надо больше мне спешить.
Жить без любви, быть может, просто,
Но как на свете без любви прожить?

Пускай любовь сто раз обманет,
Пускай не стоит ею дорожить,
Пускай она печалью станет,
Но как на свете без любви прожить?

Не надо мне, не над было
Любви навстречу столько лет спешить.
Я б никогда не полюбила,
Но как на свете без любви прожить?

От этих мест куда мне деться?
С любой тропинкой хочется дружить,
Ведь здесь моё осталось сердце,
А как на свете без него прожить?

"Стихи "Огней так много золотых на улицах Саратова" я показывал разным композиторам, но никто из них не рискнул написать к ним музыку. Тогда в почете были произведения не о любви, а о трудовых подвигах. А тут не просто любовная лирика, а чуть ли не аморалка. И все-таки Константин Симонов рискнул опубликовать стихотворение в "Литературной газете". И сразу же пошел шквал возмущенных писем: "Чему нас учат? К чему призывают? Мыслимо ли, чтобы наша советская женщина любила женатого человека?!"
И вот однажды, когда съемки фильма "Дело было в Пенькове", к которому я написал песню "От людей на деревне не спрятаться", уже закончились, я проснулся около пяти часов утра, как будто кто-то толкнул меня в бок. "Огней так много золотых" словно специально написана для фильма! В тот же день я встретился с композитором Кириллом Молчановым. Он сначала повозмущался, мол, поздновато пришел, а потом сел за фортепиано и тут же заиграл мелодию. Мы оба были в восторге и в таком состоянии поехали на киностудию им. Горького, чтобы показать песню режиссеру Станиславу Ростоцкому. Выслушав нас, Ростоцкий сказал, что песня, конечно, хорошая, но съемки завершены и фильм ему уже не принадлежит. А через день раздался звонок директора киностудии: "Что вы за песню написали? Вся студия ее поет. Хотя бы мне напели". Уговаривать нас с Кириллом не пришлось. Мы даже не успели допеть, как директор, прервав нас, воскликнул: "Волей, данной мне Богом и ЦК, переношу сроки сдачи фильма". Специально для этой песни был доснят

* * *

Огней так много золотых
На улицах Саратова,
Парней так много холостых,
А я люблю женатого.

Эх, рано он завел семью -
Печальная история.
Я от себя любовь таю,
А от него тем более.

Я от него бежать хочу,
Лишь только он покажется.
А вдруг все то, о чем молчу,
Само собою скажется?

Его я видеть не должна,
Боюсь ему понравится.
С любовью справлюсь я одна,
А вместе нам не справиться.












"Для картины "Разные судьбы" я написал песню "Вальс школьников-выпускников". Съемки заканчивались, мы сидели в
ресторане с замечательным режиссером Леонидом Луковым, пили коньячок. И тут этот толстый немолодой добряк расплакался: "Коля, ну как она может не любить меня?.." Речь шла о юной актрисе Татьяне Пилецкой, сыгравшей в его фильме главную роль. Я говорю режиссеру: "Леня, ты пойми, это был бы редчайший случай, если бы она тебя полюбила. Ты посмотри на нее, посмотри на себя. Но у нее к тебе как у актрисы всегда будет интерес - ты ей роли даешь".
Леонид Луков был талантливейший режиссер, снявший культовые фильмы "Большая жизнь" и "Два бойца". И тут - весь седой - сидит, плачет, как мальчишка. Эта история так взволновала меня, что я в тот же вечер написал стихи. Я позвонил режиссеру: "Ленечка, мне Никита Богословский дал музыку, я написал песню, посвященную тебе". И стал напевать: "Как боится седина моя твоего локона, ты еще моложе кажешься, если я около". Леонид разрыдался: Потом сказал: "Как ты нашел слова описать все, что я чувствую? Это гениальная песня". Строчки из финальной части песни: "Видно, нам встреч не праздновать. У нас судьбы разные..." - стали названием картины - "Разные судьбы".
Режиссер подарил красавице Татьяне Пилецкой машину "Победа", но вскоре они расстались. Друзья позже часто слышали, как он с грустью напевал: "Голова стала белою, что с ней я поделаю?.."
Романтик и страстный кинематографист Леонид Луков умер через несколько лет на съемочной площадке, не завершив фильм "Верьте мне, люди". Его жизнь окутана мистикой. Он решился экранизировать роман Юрия Германа "Один год", как будто знал, что жить ему осталось ровно столько же. Режиссеру было только 54. Патологоанатом, проводивший вскрытие, сказал: "У него было очень большое сердце..."

Почему ж ты мне не встpетилась
Юная, нежная,
В те года мои далекие,
В те года вешние.

Голова стала белою
Что с ней я поделаю.
Почему же ты мне встpетилась
Лишь сейчас.

Я забыл в кpугу pовесников
Сколько лет пpойдено
Ты об этом мне напомнила
Юная, стpойная.

Об одном только думаю
Мне жаль ту весну мою,
Что пpошла неповтоpимая,
Без тебя.

Как боится седина моя
Твоего локона!
Ты еще моложе кажешься
Если я около...

Видно, нам встpеч не пpаздновать!
У нас судьбы pазные,
Ты любовь моя последняя,
Боль моя.



"Это очень дорогая для меня песня. Композитор Никита Богословский проиграл мне мелодию, и - верите - у меня перед глазами сразу встала заводская окраина, и припомнилась ситуация, невольным свидетелем которой я оказался в пору своей молодости, когда, по существу, делал первые шаги в поэзии. Было это в Ростове-на-Дону. Я тогда вместе с композитором Семеном Заславским работал над музыкальной комедией "Славянка". Мы сочиняли у него дома - в небольшой комнатке коммунальной квартиры, где в то далекое послевоенное время ютилась семья Заславских. Часто бывая у них дома, я поражался и восхищался тем, как больная, прикованная к постели мать композитора - Рахиль Исааковна - любила и оберегала свою русскую невестку Лиду. Если вдруг возникали какие-то размолвки, то всегда и во всем она горой становилась на ее сторону. Когда вспыльчивый по характеру Семен начинал, заикаясь, кричать, обаятельнейшая женщина Рахиль Исааковна перебивала его: "Сёма, прекрати!". Лида ее обожала.
Поэтому, когда Никита Богословский показал мне музыку, на нее сразу легли слова, обращенные к этой еврейской маме. С годами я понял, что, защищая невестку, она защищала и счастье своего сына, порою даже от него самого. Это по большому счету и была настоящая материнская любовь."

Помнишь, мама моя, как девчонку чужую
Я привёл тебе в дочки, тебя не спросив?
Строго глянула ты на жену молодую
И заплакала вдруг, нас поздравить забыв...

Я её согревал и теплом и заботой,
Не тебя, а её я хозяйкою звал;
Я её целовал, уходя на работу,
А тебя, как всегда, целовать забывал...

Если ссорились мы, ты её защищала,
Упрекала меня, что не прав я во всём.
Наш семейный покой, как могла, сохраняла,
Как всегда позабыв о покое своём...

Может быть, мы бы с ней и расстались, не знаю.
Только руки твои ту беду отвели.
Так спасибо ж тебе, что хранишь ты, родная,
То, что с нею вдвоём мы б сберечь не смогли...