Отец Иннокентий и другие

 Прямо от детского сада маршрутка шла за город, где в каком-то занюханном посёлке стояла церковь, похожая на раскрашенную бочку-копилку. Её только что построил какой-то новый русский, нанял не вполне профессиональных художников, халтурщиков, раскрасивших её аляповато, а внутри сделавших чудовищно неумелые и просто позорные, поблёскивающие свежей масляной краской, настенные картинки ужасного качества. Священник уже был там. Вечерняя служба ещё не началась, и он, позвав с собой старосту и какую-то бабу, наверное, для того, что бы его хождение с молодой женщиной на край села не вызвало пересудов, повёл меня в моё новое жилище. Дом стоял на отшибе посёлка. Пока мы шли до него, снег пошёл снова, он сыпал большими хлопьями, и завалил нашу тропинку так, что вскоре мы погружали ноги в снег по щиколотку. Крыша дома тоже стала белой от снегового одеяла, а сама изба была маленькая, не крашеная, не обитая доской, и очень походила на баню. Скорее всего, это и была когда-то банька. Теперь же её приспособили под жилище какого-нибудь деда-Кузьмича. Подумав об этом, попала в точку. Оказывается, там действительно долгие годы жил бобылём некий дед Кузьмич, и недавно он умер. Про него поговаривали, что он был в войну дезертиром, бежал с фронта к матери, и долгие годы прятался в бане. Да так и остался в этой бане жить, хотя мать его давно померла. В избе её теперь расположился приходской актив. Там спевается хор, отдыхает батюшка между службами, трапезуют староста, певчие и прочие работающие при храме. Домик Кузьмича от этого большого дома отделял просторный одичавший заросший сад и огород с картофельными грядками, узнаваемыми лишь по рельефу, так как на них давно уже ничего, кроме бурьяна, не росло. За домом Кузьмича был обрыв, на дне которого змеилась речка. В ней плавали утки и зеленоголовые селезни.

Староста дал мне ключи от калитки и дома Кузьмича. Дверь отворилась, и я увидела крошечное помещение с бревенчатыми стенами, состоящее из тесных сеней, кухни и комнатки, которые разделяла печь. На печи было одно спальное место. «Туда положу Володю…», а рядом с печью стояла лавка с матрацем и периной. «Интересно, Кузьмич умер на печке или на этой лавке?» - подумалось мне вдруг.

- Семён Кузьмич умер в больнице. Ему в церкви плохо стало, и мы отвезли его в больницу, где он и скончался. Инфаркт миокарда. Царствие ему небесное!.. – сказал и перекрестился священник. Староста и баба в платке тоже со вздохом перекрестились, прошептав: «Упокой его душу грешную…»

Я какое-то время ошарашено смотрела на священника. Его пояснения совпали с моими мыслями так, как будто он их прочитал!

Потом я ещё больше испугалась, так как поп сказал: «Смотри, что бы мальчик с печки не упал! Придумать надо будет что-нибудь, что бы он не скатывался…» И баба тут же притащила откуда-то какой-то валик. Это было полено, завёрнутое в старый ватник Кузьмича. Они положили его на печь в качестве фиксатора.

Потом мы вышли на кухню, староста поставил на стол кое-какие продукты, которые отец Иннокентий взял с канона и дал ему нести. Годы были трудные, поэтому на каноне лежали, в основном, буханки чёрного хлеба, но попадалось иногда что-то интереснее, хоть и редко. На моём столе оказалось несколько чайных пакетиков, лимон, три клубня картофеля, пачка пилёного сахара из местного сельпо, какая-то вяленая рыба, буханка хлеба, бутылка вонючего подсолнечного масла и мешок с перловкой.

Мы со старостой вышли во двор пилить дрова, затем он принялся учить меня их колоть, сам делая это не очень умело. Затопили печь, и он дал мне лопату, что бы чистить двор от снега. Дом еле прогрелся. Печка пока нагрелась, пока стала тепло давать... Хорошо, что в домике было электричество, и масляный обогреватель. Впрочем, пока я чистила дорожки от снега, мне совсем не было холодно, хотя за городом всегда холоднее, и снега гораздо больше. Отныне чистить дорожки стало моей обязанностью. Я должна была убирать церковный двор и территорию вокруг приходского дома. Кроме того, я отвечала, также, за озеленение территории, посадку сирени и жасмина, устройства клумб. Признаться, это дело было для меня тёмным лесом, но я подумала, что если умудрилась закончить с красным дипломом технический вуз, не имея способностей к математике и физике, то уж с этим-то справлюсь легко. Это полегче, чем стоять за кульманом и что-то целыми днями вычерчивать! Куплю в Москве книжки соответствующие, за зиму их освою, всё распланирую, куплю семена, черенки, удобрения и вперёд! Москва-то в двух шагах! А не скажешь. Да, вон, на горизонте дома спального окраинного района, если приглядеться, видны. Но здесь-то совсем деревня. Даже странно.

Вокруг тишина, почти ни души. Одни пожилые, почти, да пьющие здесь живут. Молодые - редкое явление. Жизнь только лишь вокруг церкви и на площади, где она находилась. Перед этой церковью была площадка для парковки, далее – большая площадь, где разворачивались автобусы и маршрутные такси, называемые тогда «Авто-лайнами». Вокруг площади были магазинчики, палатки, небольшой рынок, где можно было купить всё, от коромысла до булавки. Вот там-то и постоянно гужевался народ. Но стоило отойти оттуда на 50 метров, ты попадал в какое-то полнейшее безлюдье, особенно явное зимой и в плохую погоду.

Поп Иннокентий вскоре пошёл на вечернюю службу, а я осталась со старостой и бабой. Они должны были провести экскурсию по окрестностям, церковному дому, показать сараи, где, что лежит, что и откуда можно или нельзя брать, инвентарь и прочие премудрости. Мы поставили на печь горшки с картофелем и перловкой, а сами надели тулупы, обмотались пуховыми платками, староста надел треух, и вышли из избушки. Экскурсия была, не побоюсь этого слова, интересной.

Особенно впечатлил меня инструктаж о том, как пользоваться, так называемым, «пудр-клозетом». Дело в том, что тогда, когда мы с дедом и бабушкой жили в деревне, у нас была обычная выгребная яма. Что бы её опустошать, приезжала специальная ассенизаторская машина с серой цистерной вместо кузова.и толстым гофрированным шлангом. Мужик, работающий на этой машине, назывался, почему-то, «золотарь». Этот золотарь заезжал задом во двор, опускал этот шланг в очко нашего нужника и включал свою машину для откачки дерьма из сортира, а потом он уезжал. Огород же у нас удобряли навозом, желательно конским, козьим, но и коровий тоже хорош, иногда куриный помёт шёл в дело, но никогда не удобряли свиным навозом и, тем более, дерьмом человека. Позже стали использовать специальную смесь для «мульчирования почвы».

Здесь же было совсем по-другому. Нужник внешне был похож на тот, что был у нас в деревне, разве что меньше и внешне неказистый. Но под очком стояло большое ведро, куда полагалось насыпать на дно землю, затем после каждого посещения туалета, своё дерьмо присыпать землёй, пеплом из печки, опилками, сухими листьями, веточками или травкой, если было лето. Когда ведро переполнялось, надо было обойти нужник и открыть низкую дверцу сзади. Дверца эта, почему-то, запиралась на маленький замочек, ключ от которого мне тоже выдал староста со словами: «Не потеряй, пожалуйста!». У меня образовалась уже внушительная связка из ключей – от всех сараев, башенки (о которой расскажу), своей избы, калитки (своей и церковной), ворот, церковного дома, а тут ещё и этот ключ. Я удивилась: «Зачем это запирать на ключ?», на что мне староста ответил: «Воруют!», я спросила с недоумением: «Что воруют, неужели вёдра эти?!», - «Нет, содержимое. Им удобряют они огороды свои» Честно говоря, сначала подумала, что он шутит. Неужели можно воровать говно? А поди ж ты, запирают же!

После содержательной экскурсии и введения меня в курс дела, староста ушёл, а баба вместе со мной вошла в избушку. Она подбросила дровец в печку, поворошив угли, выключила масляный обогреватель и зажгла в комнате свет. Села со мной за стол есть картошку и перловку. Потом мы с ней пили чай и болтали. Мою новую товарку звали Анной. Это была женщина из местных, лет сорока пяти, держала коз, имела мужа, бывшего военного и двоих детей. Они были чем-то больны. Она много рассказывала о священнике, пересказала мне все сплетни, потом начала меня расспрашивать, что да как, почему сын не со мной и, режа ножом по сердцу стала говорить о том, как плохо ребёнку без матери. Я, стараясь больше молчать, терпеливо выслушивала этот поток красноречия. Бабы любят поболтать… Между тем, голова моя болела всё сильнее, становилась всё тяжелее, горло першило, а нос уже не дышал. Я ждала, когда, наконец, эта прихожанка-активистка уйдёт. Наконец, пожелав мне спокойной ночи, она ушла, искренне сожалея о том, что не может прочесть со мной вечернее правило, так как её ждёт семья, и ей нужно успеть на автобус. Расцеловав меня в обе щёки и перекрестив, она, наконец, ушла.

Завтра утром я должна была встать в пять часов утра (для этого староста принёс и завёл мне будильник) и почистить дорожки, если снег нападает и не растает сам. А пока могу отдыхать, ужинать, да спать ложиться. Мои вещи были уже в доме, их поп отвёз ещё когда от Шереметьево с ним ехала, что бы на работу и встречу с сыном налегке идти. Вот мой саксофон, а вот – рюкзак, как дом. В нём вся моя жизнь. Я разложила свой скарб, спустилась к речке и натаскала воды в дом, потом нагрела на печи два ведра воды, после чего помылась в тазике. Мне не привыкать. Моё детство прошло в деревне. Когда пора было в школу идти, мы в Москву переселились, а так, все шесть лет, с рождения, жили мы в избе и меня мыли в таких вот тазиках. А раз в десять дней мы ходили в баню.

Помывшись, принялась за вяленную рыбу, которую принёс священник. Хлеб по той же деревенской привычке солила, поливала подсолнечным маслом и ела. Было очень вкусно. Закипел чайник на печке, я заварила чайный пакетик в большую кружку Кузьмича и принялась сосать осколок пилёного сахара с чаем. Пока пила чай, меня стало клонить в сон, какая-то тяжёлая стала голова, потекло из носа, горло снова заболело, я налила себе ещё горячего чаю, что бы прогреть горло, вспотела и крепко заснула у печки, так как лезть на печь сил уже не было.

Снилось чёрте, что. Как будто бы мы с отцом Иннокентием – двое влюблённых, и нам охота уединиться. Стали искать, где. Не нашли и пришли ко мне. А у меня дома отец! И вот, мы всё хотим в комнате запереться, в ванной, а он ходит и ходит за нами, ехидно в дверь заглядывает и дразнится, что от него мы никуда не спрячемся, он везде нас найдёт и ничего не позволит!

Утром прозвонил будильник. Он звонил долго и пронзительно, но я была не в силах пошевелиться. Вчера я здорово простудилась. Погода была ветреная, влажная, и переутомление сказалось. Очень хотелось по маленькому, но встать не могла. Просто не в состоянии была подняться и лежала, терпя из последних сил. Горло немилосердно болело, нос заложен, гудела голова. Встать, однако, пришлось, когда у меня уже вздулся живот от переполненного мочевого пузыря. Я надела пуховый платок на голову, обмотавшись им, по-старушечьи, тулуп деда Кузьмича, его валенки и пошла на двор, в нужник. Снег, как назло, не растаял, и всё вокруг было белым-бело. На обратном пути захватила дрова и затопила печь. Поставила чайник, напилась горячего чаю с лимоном и в изнеможении упала снова на кровать. Разбудил меня стук в дверь. Подняться и открыть сил не было. В скважине заворочался ключ, вошёл староста Лопатин. С меня пот лил градом, голова гудела, и я даже не понимала того, что он говорит. Похоже, он понял то, что я заболела, потому что ушёл, а вскоре во дворе послышался звук двигателя автомобиля. Дверь открылась и в дом ввалился страшенный мужик, этакий амбал в белом халате, поверх которого был надет овчинный полушубок, который он сбросил и повесил на гвоздь у двери.

Похоже, доктор не раз бывал в этом доме, частенько наезжая к старому Кузьмичу. Он всё здесь знал, легко ориентировался. Врачина достал коровий шприц, всадил мне укол такой, что до сих пор болит. Грубый такой мужичара, краснорожий, с огромными красными ручищами, похож больше на сельского ветеринара, пользующего племенных бугаёв. Наверняка, именно так и было, по совместительству он лечил скотину. Однако, после его визита мне слегка полегчало. Температура стала ниже, хоть и не упала. Староста подложил в печь дров и подал мне ещё горячего чаю, а потом достал из кармана маленькую баночку с мёдом и поставил рядом с чашкой на табурет, затем, подумав, принёс с кухни чайную ложечку, а после этого удалился. Я услышала звук скребка. Это он сам чистил дорожки от снега. Звук всё удалялся и удалялся. Я пила чай с мёдом и обливалась потом. Какой он хороший, этот староста…

Так бы здесь на пуховой перине, в подушках и лежала! Ничего было не охота! Очень потянуло к Володеньке, но я вспомнила о том, что он уже дома, так как пятница – короткий день, а завтра будет суббота, затем воскресение, и он весь день будет дома, а в понедельник, думаю, смогу его навестить. Подумав об этом, снова провалилась в сон.

Я на этой работе инженером открыла в себе склонность к писательству. Записываю всё, что приходит в голову и уже написала несколько коротких рассказов. У меня и раньше были приступы графомании, но один знаменитый в прошлом писатель сказал, что это всё бездарно. Я поверила и стала все позывы к писательству в себе глушить. На работе же в сакс не погудишь и колесом не пройдёшься. В 91-м начались простои, но мы все были обязаны постоянно находиться в отделе, с восьми утра до половины пятого вечера.

Вера подолгу смотрела в окно и рисовала облака, что было местным анекдотом и поводом для насмешек и издевательств. Светка и Лизка стирали трусы, колготы и прочие мелкие вещи, а потом на батарее их сушили, красили волосы, засоряя волосами слив раковины в туалете, делали себе маникюр, макияж, занимались даже всякими аутотренингами, массажем контактным и бесконтактным, делали даже гимнастику, но чаще всего сплетничали, смотрели женские журналы или кокетничали с нашими мужиками.

Мужики играли в шахматы, карты и нарды. Время от времени они рассказывали анекдоты и острили над нами с Верой. Чем уж мы там им мешали, так и не поняла.

Я либо читала книгу, либо писала сама. И это увлекательное занятие мне очень понравилось. Мне было абсолютно всё равно то, что пишу бездарно. Мне нравился процесс. Дневники-то я вела лет с тринадцати. Регулярно записывала всё, что происходило со мной, почти что ежедневно. В результате у меня накопилось много толстых тетрадей с историей всей моей жизни.

Писать же рассказы, сказки, повести и даже будущий роман я стала тогда, когда ребёнок начал ходить в детский сад, а на работе начались простои. Продолжая лелеять мечту стать клоуном, я не заметила того, что погрузилась в писательство.

Писать продолжила и после того, как поселилась в деревне. Пока болела, написала сразу несколько рассказов и продвинула роман. Однажды мою писанину заметил отец Иннокентий, зайдя ко мне, как обычно, вместе с людьми. На сей раз это были регент церковного хора и двое певчих. Мы все вместе пили чай с настоящей пахлавой, которую пекла наша прихожанка из Армении.

Увидев стопку бумаги, священник спросил меня, что это такое, и я принялась блеять, мяться, объясняя ему, что это моя слабость, бездарные опусы, раскритикованные литераторами, но я не могу не писать. Но батюшка мне сказал, что бы я не слушала всяких там писателей, и что, если охота заниматься чем-либо, то этим надо заниматься, хорошо ли получается или плохо. Регент и певчие поддакнули, кивая головами. Это меня ободрило, и я воспрянула духом.

И каким же хорошим человеком тогда выглядел в моих глазах этот поп! С этих пор у нас с ним завязалось нечто типа дружбы.

Странное безлюдье и тишина в посёлке рядом с мегаполисом поражали воображение. Ни звуков проезжающих автомобилей, ни шума поездов на ближайшей станции… Какая-то зона звукового провала. И я никак не могла понять, почему здесь всегда было так тихо! Какое-то запустение. Хотя, надо сказать, что я ещё издали заметила, как обитаема эта церковь иконы Богоматери Державная. На площадке перед оградой церкви припарковано много автомобилей, вокруг постоянно снуют какие-то люди, их очень много, так как церковь очень большая, и я не в силах всех запомнить. Мне, как человеку с хорошим вкусом, эта церковь, похожая на торт, бочку или матрёшку, категорически не нравилась. Зато местный народ был от неё в полном восторге. Когда я ехала до неё в маршрутке после очередного свидания с Володей, то слышала, как люди переговариваются: «Какая у нас красивая церковь! А то ходили раньше в даль несусветную, в Балабьево, а там церквулечка вот такусенькая! И даже купол не золотой, зелёный какой-то, а стены все облупленные!» Я знала, что в Балабьево стоит небольшой храм в стиле норышкинского барокко. На взгляд человека со вкусом, он построен довольно гармонично, выглядит изящно… наша же церковь напоминала жирную матрёху с Арбата для втюхивания иностранцам. Хотя я понимала, почему народу это нравится. Во-первых, потому что людям нравится всё большое, пёстрое, яркое и красное. По той же причине, почему нравилась станция метро Новослободская в советский период, пока была новенькая, чистая. По той же причине, почему сорока таскает блестящие предметы. А церковь наша блестела, сверкала и пестрила так, что в глазах рябило.

На ярко-синем куполе сверкают позолоченные крест и звёзды, Другие четыре купола были каждый своей расцветки и фактуры, как на храме Василия блаженного, на ярко-красных стенах - белоснежные оконные наличники с витыми полуколоннами, и многочисленными орнаментами то тут, то там, раскрашенными всеми цветами радуги и разноцветные изразцы понатыканы повсюду. Вокруг голубые ёлочки и туи, лавочки, беседочки, даже маленький магазинчик, в котором продавалось всё. И вино, кагор и не только, и свежайшая выпечка из нашей пекарни, и всякая литература, причём, не только церковная, но и образовательная, там школьные учебники можно было купить и канцтовары. Керамические изделия у нас продавались в огромном количестве, так как при церкви была керамическая мастерская, особенно меня заинтересовавшая, так как я всегда имела тягу к искусству. А свечей каких там только не было! И их тоже делали у нас. А кроме свечей ещё и мыло, тоже самодельное, нашенское, мочалки, а так же, ювелирные изделия. Кроме крестов всех видов и размеров, колец с молитвами и чёток, можно было встретить и вполне светские украшения. Этот магазин был главным источником дохода, не считая щедрой спонсорской помощи от новых русских, замаливающих грехи.

Всё это огорожено каменной оградой с башенками. По периметру было четыре больших башенки, в каждой из которых было помещение! И там сидел человек и не только присматривал за тем, что творится вокруг, но и мог дать консультацию о том, как надо вести себя в храме Божием, что сначала, что потом. Он мог выдать платок или даже юбку женщине, пришедшей в брюках, продать свечу или брошюрку, принять записку о здравии, упокоении, на молебен или на службу. Мне тоже не раз приходилось сиживать в такой башенке. Иногда мы сидели там вместе с Володей, и нам было хорошо. Иногда кто-нибудь подойдёт и попросит свечку или крестик. Спросят, когда отец Иннокентий крестит, и что для этого надо.

Отец Иннокентий не был женат. Но иеромонахом он тоже не был, соблюдал, так называемый, целебат. Когда священник, из белого духовенства (не монашеского), по какой-то причине не имеет супруги, живёт «в чистоте», но в монастырь не уходит, то это называется целебат. Что случилось с Иннокентием, овдовел он или жена его бросила, я тогда ещё не знала. Не знала и то, были ли у него дети. Он был скрытен, а я не расспрашивала. Сплетни о нём ходили самые немыслимые. И, якобы, он кастрирован, и то, что жена ему изменяла, и он развёлся, как по церковным законам положено.

Мне, честно говоря, было понятно то, почему у него нет супруги. Мужчина он был не просто некрасивый, но и очень не обаятельный и с какими-то отклонениями в психике. У него были чёрные, как уголь глазки, смотрящие совершенно безумно. Он мог неожиданно взорваться из-за какой-то мелочи. Однажды я была свидетелем того, как он замахнулся на старосту палкой из-за того, что тот забыл на ночь запереть верхние окна в храме, и туда налетели летучие мыши. Когда я это увидела, мне стало страшно, и я решила искать другое место для жилья и работы, но ничего не находилось. Прежде всего, я стала откладывать деньги на квартиру. До 1998-го года купить квартиру было ещё реально, и я принялась зарабатывать. Посвятив отца Иннокентия в свои планы, получила его одобрение и принялась зарабатывать на однушку в пригороде. Стоила она тогда тысяч пятнадцать долларов США.

Таким образом, кроме работы дворником, садовником и библиотекарем, я стала петь на клиросе, реставрировать церковные облачения и даже помогать поварам готовить на трапезной. Рубила дрова, топила печь, носила воду, выносила вёдра из под мойки и мыла посуду. При этом успевала ездить на встречи с сыном.

Иннокентий обещал ссудить денег, помочь купить жильё, а потом я эти деньги ему отработаю и всё верну. Помог с покупкой жилья он мне действительно, как и обещал, подогнав специалистов – юриста и риэлтора. Модное в те годы слово, тогда и появившееся в России. Я не поверила своему счастью.

В 1993-м квартира была куплена. Мне к тому времени было ещё 27 лет, и я была на седьмом небе от счастья. Пригород, где квартира находилась, был тихим городком с двухэтажными домиками среди ёлок и сосен. Мне там несказанно нравилось. Я уже возила туда Володю, забрав из детского сада на целый день, и лишь к пяти часам приведя его туда на вечернюю прогулку.

Я знала о том, что все эти два с половиной года мои родственники меня разыскивали, оклеив город ориентировками, поэтому позаботилась о смене внешнего вида. Обливаясь слезами, отрезала свои роскошные волосы и сделала очень короткую стрижку, выкрасив волосы в чёрный цвет, лоб и половину лица закрыв длинной чёлкой. Понимала, что это временно,  до тех пор, пока меня ищут, но волос мне, всё равно, было безумно жаль. В храме меня все звали Серафимой. Никто кроме Иннокентия и старосты не знал моих настоящих имени и фамилии. Они знали о том, что у меня сумасшедший отец, от которого сбежала и боюсь возвращаться. Иннокентий проникся ко мне сочувствием. Вероятно, и у него тоже были родители деспоты. Судя по его характеру, что-то подобное в его жизни действительно было.

Если не смотреть на его глаза, то можно было назвать его нормальным, своим в доску мужиком, понимающим и добродушным, хоть и вспыльчивым. Глаза у него были странные. Очень чёрные и беспокойные. Малюсенькие, как бусинки, бегающие и не совсем нормальные. Но приходилось продолжать у него работать. Другой работы у меня не было, столько платить нигде не будут, а мне надо было возвращать ему деньги за квартиру. На следующий год Володя может пойти в школу, тогда как я его буду видеть, разве что, если устроиться в эту школу на работу, хоть и уборщицей, не важно, кем. На всякий случай решила поступить в педагогический институт, на вечернее отделение, что бы получить профессию учителя, но какого? Какая вакансия будет в той школе? Я не знала, что делать и решила пойти на педагога начальных классов, а потом уже, по ходу дела, решать, в зависимости от обстоятельств. О вожделенном цирке пришлось забыть. Утешалась лишь писательством, игрой на саксофоне. Надо сказать, что это подействовало хорошо. Несмотря на то, что я тогда много работала, выглядела лет на двадцать и была свежа, как роза.

Отец Иннокентий стал навещать меня в моей новой уютной квартирке, на всякий случай одевшись в гражданскую одежду, и мы часто вместе пили пиво. В эти годы пиво пили все. Продавалось оно повсюду, люди всех возрастов и «сословий» пили его много, прямо на улице, в парках и скверах, на остановках наземного транспорта и рядом с метро. К пиву пристрастилась и я. И вот, одна в квартире с этим сумасшедшим пью пиво с воблой, стараясь не смотреть ему в глаза. Я решила вести себя естественно, хотя и побаивалась этого человека. Оказалось, не зря.

Летом поступила в педагогический институт, но пришлось платить, так как это было моё второе высшее образование. Платил Иннокентий в обход церковной кассы. И мой долг ему возрос. Поняв то, что попала в кабалу, решила написать маме, что тут же исполнила. В письме всё рассказала о причине моего бегства и о том, что украдкой вижусь с Володей. О том, что Симка – это я. Потом сказала ей, что её люблю, а мужа давно уже нет, и поп отвёз это письмо к ней и отдал в руки. Она тут же написала ответ и отдала ему. Он сказал мне, что она так сильно плакала, что и он тоже прослезился, так ему стало жаль её. Действительно, письмо было мокрым, с расплывшимися чернилами. (Мама писала перьевыми ручками.) В письме мать рассказала о том, что верила в то, что я жива, но опасалась того, что меня завербовали в какую-нибудь тоталитарную секту, и очень рада тому, что со мной всё в порядке, и я вижусь с сыном. А они уже собрались вести Володю к детскому психологу. Их встревожили его рассказы о Симке, с которой он ездит то в церковь, то в какой-то городок, где квартира. Кроме того она написала о том, что отец окончательно спятил, с ним стало совершенно невозможно жить, и она забрала внука и перебралась к родителям. Мой муж сделал то же самое, а вслед за ним ушла от отца и бабушка Варя. Теперь она живёт в семье мамы, с дедушкой и бабушкой, и вместе с ними нянчит Володю.

Институт занимал много времени. Отравляла мысль о будущей профессии учителя. Хотя название «учитель» само по себе звучит пафосно, если вдуматься. Прямо, как Иисус Христос. Его ученики называли Учителем. Учиться было не легко. Но кайф был в том, что я могла спокойно получать тройки и не боялась того, что отца хватит удар. И, как ни странно, среди моих оценок стали преобладать пятёрки. Причём, никаких репетиторов уже не было и в помине. Учёба отнимала много времени, но я не мучилась так, как в предыдущих учебных заведениях. Виделась с сыном регулярно.

Однако, после того, как мама узнала о моей истории, я тут же с радостью бросила не нужный мне педагогический институт и тайком от Иннокентия поступила в цирковое училище. Меня приняли сразу на второй курс, и предстояло идти туда учиться первого сентября. Моё сердце замирало от счастья. Наконец-то! Я снова буду настоящим цирковым клоуном! Мечты сбываются, жизнь налаживается.

Попу благоразумно не сказала о том, что ушла из вуза в цирковое училище, а солгала о том, что перевожусь на дневное. Он поверил. Было лето, хоть какая-то передышка… Как на даче, живу в избушке Семёна Кузьмича, привожу туда Володю и кормлю клубникой и малиной, растущих там в изобилии самостоятельно, без чьей-то руки. Готовлю ему молодую картошечку с укропом. А, вот, картошку пришлось сажать. Иннокентий приносит нам парное молоко, и я потчую им своего Володеньку. Он загорел, а кучерявые волосики его стали светлее и золотистее. Он очень похож на меня в детстве. И это – единственная и самая сильная в моей жизни любовь. Ему уже не надо называть меня Симкой, и он теперь, как и все дети, может называть свою мать «мамой». Но привычка кликать меня Симкой долго у него сохранялась. Я не обижалась, понимая то, что для него Симка – это синоним слова «мама».

У меня была идея-фикс – за это лето отдохнуть так, что бы снова выглядеть молоденькой и похорошеть. Я рано ложилась, что бы отсыпаться, вставала на рассвете легко, без будильника, и делала зарядку. Раз в неделю наезжаю проверить свою новую квартиру и принимаю там ванну. Мыться в тазике неохота, а дома просто кайф находиться одной и ходить по квартире голой. По телевизору идёт какой-нибудь приятный фильм, занавески колышет свежий ветерок. За окном – кроны деревьев лесопарка, в комнате уютно и просторно – телевизор да тахта. Всё новенькое, чистенькое…

Одно омрачало мою счастливую жизнь. Иннокентий. Он стал вести себя, как-то не вполне адекватно. Однажды, у меня в гостях перебрал с пивом и рассказал мне о том, что он до того, как прийти к вере и стать священником, был гомосексуалистом, но бесплатно с ним никто не спал, только за деньги. Но тогда ещё пластических операций не делали, а теперь он обязательно её сделает и очень скоро.

У меня начались странные головные боли, я списала это на пиво и решила поберечься и не перебирать.

А потом в моей жизни произошли кардинальные перемены. Такие же перемены произошли и в жизни людей, которые меня окружали. Например, с Иннокентием случилась беда. Он упал с небес во ад. Вот так, вот… об этом потом.