Утро серое в сером городе,
Серых зданий сырые улицы...
Забываешь,что мы уж немолоды,
Забываешь пореже хмуриться.
Промелькнувшие тени щурятся,
Исчезая в тумане-облаке...
Что-то в лучшее слабо верится...
Иль в ином воплощении-облике?

То - образ женщины с осанкой величавой,
Чья прядь в бокал вина бежит волной курчавой,
С чьей плоти каменной бесчувственно скользят
И когти похоти и всех вертепов яд.
Она стоит, глумясь над Смертью и Развратом,
А им, желанием все сокрушать объятым,
Перед незыблемой, надменной Красотой
Дано смирить порыв неудержимый свой.
Султанша томностью, походкою - богиня;
Лишь Магометов рай - одна ее святыня;
Раскрыв объятья всем, она к себе зовет
Весь человеческий, неисчислимый род.
Ты знаешь, мудрая, чудовищная дева,
Что и бесплодное твое желанно чрево,
Что плоть прекрасная есть высочайший дар,
Что всепрощение - награда дивных чар;
Чистилище и Ад ты презрела упорно;
Когда же час пробьет исчезнуть в ночи черной,
Как вновь рожденная, спокойна и горда,
Ты узришь Смерти лик без гнева, без стыда.

А страшно ли в аду, и что есть смерть?
И неужели там больней гореть
Чем здесь, в земном саду, где муки плоти
Подчас не столь страшны как муки душ,
Которым похоронный марш как туш
Звучит. Их молча помянут к субботе.

Где грань страданий? Кто решает здесь,
Кому ещё, а кто уж вышел весь?
И если правда, что есть рай небесный,
То почему, чтобы его узреть,
Нам нужно непременно умереть
И стать навеки чем-то бестелесным?

На скале, обдуваемой ветром,
где зеленая щель пролегла,
он сидел, размышляя о смертном,
опустив два сребристых крыла.
Он презренно не чувствовал боли,
и не видел молящих очей,
подчинялись его жесткой воле
семь стихий, семь нетленных огней.
Он раздумывал, может не время,
может, стоит еще подождать,
может с кровью взращенное семя
благодатной среды не лишать.
Но не жалость в душе пробудилась,
но подумалось – может быть нет?
Вдруг поднялся, и в нем отразилась
ярким отблеском тяжесть планет.
Крылья хлопнули, мир сотрясая,
он взлетел, оставляя скалу,
и ложилась недвижность немая,
оседая в печальную мглу.
И кургузые камни катились
со скалы в незнакомый просвет,
и стенанья в единое слились
хриплым криком летящему вслед.

Мы целый день играем, будто в сказку.
В счастливейших, удачливых людей.
Лишь перед сном снимаем эту маску
И от улыбок остается только тень.

А завтра снова будет день кошмарный,
И снова надо маску надевать,
Чтоб независимым казаться и мудрее,
И никого к душе не подпускать.

Мы все хотим, чтоб маска не снималась,
При всех невзгодах улыбка оставалась,
Но иногда мы забываем об одном,
Что маску эту видно только днем.

Шар голубой продолжает вращенье,
Зябко укутавшись в плащ тучевой.
Там, в сфере гроз, незаметною тенью
Движется душ и сердец часовой.
Ныне лицо его юное хмуро,
Мраком наполнено всё существо
Славное некогда имя Амура
Проклял и стёр он с чела своего.
Долгие годы стрелял с высоты он
В дев и мужей одиноких сердца,
Только их кровь не вскипала, а стыла,
Словно расплавленный слиток свинца.
Стрелы ломали своё оперенье,
В камни впиваясь в сердцах у людей.
Камень прохладен к любви и боренью
Жизнь не поселит в нём и чудодей!
С холодом этим бороться бессилен,
Выбрал стрелу для себя купидон
Крылья сломав, измарав серой пылью
Пал с высоты в землю бренную он.
Так и лежал целый век бездыханный,
До наступления новых времён…
Вновь затянулись смертельные раны,
Волей природы он был воскрешён.
Но не зажжёт пламя в сердце отныне
Павший, помеченный Тьмою Амур.
Стрел наконечник лишь зло и унынье
Мчит нам, кровавою ржавчиной бур!
Так возликуй же средь молнии вспышек,
Новыми крыльями сильный стрелец
И, над землёю взлетая всё выше,
Ядом ставь метки в мишенях сердец!

Оглохла площадь, ветер листья гонит,
Давно исчезла пьяная толпа.
Слепой шарманщик с псом бродячим ходит,
На кольях черных воют черепа.
Омыта плаха и опилки съели
Все капли крови, пролитой на ней.
Сквозь щель пробился листик иммортели
И танец начинается теней.
Сидит палач, в руках терзая маску,.
Никто не видит, как скользит слеза.
Казнил он ту, что подарила сказку,
Что так любил, чьи целовал глаза.
Колдунья! Ведьма! На костёр, на дыбу!
Кричит священник тыча небу крест.
Что мог палач? Взвалив судьбу, как глыбу.
Ускорить смерти безразличный жест.

Мой Господин, мой Бог, моя Святыня!
Пред Вами девушка, что жаждет стать рабыней.
Обнажена. Коленопреклоненна. Стыд забыт.
Она слова молитвы Вам твердит.
Лишь Вам принадлежит поклонница Де Сада
От губ, вниз, до пылающего зада:
Через ложбинку меж крутых грудей,
Через лобок, сокрытый от людей.
Она вручает Вам свою судьбу.
Распните ж на цепях ее. Рабу.
Смотрите! Бейте! Трогайте! Любите!
Как и куда Вы этого хотите!
Используйте как Вам угодно рот,
Сдавите страстью сдавленный живот,
Упругие раздвиньте ягодицы -
Чтоб стон, чтоб крик, чтоб ей в экстазе биться!
Сожмите грудь. Чтоб боль, чтоб пот ручьем.
Воспользуйтесь невинностью ее!
В толпу ее!!! Бесправную, безродную,
Порочную, лишь "Да" сказать свободную.
Пусть тело знает кнут, а кожу - плеть.
И соль на раны - чтоб в огне гореть.
Сталь раскаленная пусть к телу прикоснется
И зашипит... Пусть мир перевернется!. Истекшей, изможденной за труды
Пусть будут лишь кровавые следы -
В душе, на теле и на простынях.
И пусть навек останется в цепях! Мой Господин, мой Бог, моя Святыня!
Пред Вами женщина - безмолвная рабыня.
Обнажена. Коленопреклоненна. Стыд забыт.
Она слова молитвы Вам твердит.

Поезд отправится в ад.
Падает снег на перрон.
Тех, кто пришел провожать,
Просим покинуть вагон.
Просим уйти - не мешать,
Просим уйти - не жалеть:
Им вместо вас не летать,
Вам вместо них не гореть...
Поезд отправится в ад.
Поезд рычит от тоски.
Нежный и преданный взгляд
Режет тебя на куски.
Если ты хочешь помочь,
Плюнь ему лучше в лицо,
Чтобы, шагнув через ночь,
Был он уже мертвецом.
Поезд отправился в ад.
В сердце звенит пустота.
Только колеса стучат:
Никогда... Никогда... Никогда...

Вздохнет от пышной тяжести весь дом,
Опять простой и милой станет зала,
Где в самый зной покойница лежала
Эфиром заморожена и льдом.
И острый лик с пятнистостью лиловой
Поплыл на полотенцах в блеске риз.
На скатерти разложена в столовой
Приданое — серебряный сервиз.
И нянька с плачем у окна гостиной
Торопится ребенка приподнять,
И под ресницей золотистой длинной
В лазурь глазенок канет в белом мать.