Эта история началась еще в детстве. Я была ребенком, который предпочитал общению со сверстниками чтение книг. Книг самых разных. Но самый мой любимый писатель был Дмитрий Емец. Герои его книг живут в основном в Москве. И он описывает этот город. Улицы, по которым они могли бы ходить, что они могли бы видеть и что они могли бы знать о них. И я гуляла вместе с ними.
Еще я люблю историю Древней Руси и России века до XV. Постоянные распри племен, княжеств, их объединение, создание государства... Обычно при звучании слова "Москва" я представляю город времен примерно Ивана Грозного. И почему-то ранняя весна, когда снег еще не до конца сошел. Как солнце веселыми зайчиками пляшет в лужах, как испачканные в грязи дети бегают возле деревянных изб и гоняют кур, как женщины делают какую-то работу на улице, вроде стирки, как мужики колют дрова или перебрасываются парой слов. Как вдалеке слышен колокольный звон, слышен звук постепенно приближающихся всадников. А вот и они промчались мимо — в меховых шапках, красивых кафтанах и красных сапогах. Ну, не претендую на достоверность их облика, просто так представляю.
Я не представляю Москву как скопище пафоса и российского бомонда. Это не вечные пробки, синие мигалки и невероятные толпы народа. Это старые красивые дома в центре, памятники, брусчатка, мосты, Кремль, Красная площадь... Это — история, это место, из которого росла Россия.
И поэтому меня просто невероятно бесит, когда Москву хают и проявляют неуважение. И кто это делает-то? Смешно.

"Дом № 13 на Большой Дмитровке, выстроенный прочно, но скучно, уже почти два века таращился небольшими окнами на противоположную сторону улицы. Дом № 13 так безрадостен и сер, что при одном, даже случайном взгляде на него барометр настроения утыкается в деление «тоска».
Когда-то на том же самом пространстве — возможно, и фундамент еще сохранился — стояла церковь Воскресения в Скоморошках. А до церкви еще, прочно погребенная в веках, раскинулась здесь озорная Скоморошья слободка с питейными заведениями, огненными танцами и ручными медведями. Этих последних водили за кольцо в носу, заставляли плясать, а стрельцы подносили им в бадейке браги. Едва не каждую ночь пошаливали тут разбойные люди, поблескивали ножами, помахивали кистенями, до креста раздевали, а бывало, и до смерти ухаживали подгулявший люд.
Во время грандиозного пожара 1812 года, охватившего Москву с трех концов, церковь Воскресения в Скоморошках сгорела, и вскоре на ее фундаменте священник Беляев выстроил жилой дом. Но не держалось на проклятом месте духовное сословие — будто кости скоморохов гнали его. И двух десятков лет не прошло, выросли здесь меблированные комнаты «Версаль», с закопченным тоннелем коридора, клопиными пятнами на стенах и вечным запахом дешевого табака из номеров. Каждый вечер бывали в меблирашках попойки, шла карточная игра, а в угловом номере жил шулер, поляк с нафабренными усами, хорошо игравший на кларнете. Жил он тут лет пять и прожил бы дольше, не подведи его однажды крапленая колода и не подвернись пьяному вдрызг артиллерийскому майору заряженный револьвер.
Меблированные комнаты «Версаль» помещались на втором этаже, в нижнем же этаже дома № 13 располагалась оптическая мастерская Милька, у которого Чехов заказывал себе пенсне, а с переулка притулился магазинчик «Заграничные новости», где гимназисты покупали папиросы с порохом, шутихи и из-под прилавка легкомысленные картинки. По секрету, как бы в оправдание непомерной цены, сообщалось, что карточки из самого Парижа, хотя в действительности ниточка тянулась в Газетный переулок, в фотографию Гольденвейзера — сентиментального баварца и великолепного художника-анималиста.
В советское время дом № 13 вначале был передан гостинице Мебельпрома, а затем в него вселился объединенный архив Мосводоканала. Бодрые архивариусы в нарукавниках делали выписки, а первый начальник архива Горобец, бывший мичман Балтфлота, резал ливерную колбасу на лакированной конторке Милька, умершего в Харькове от тифа в двадцать первом году."