Господь с тобой, не зови по крышам гулять с тобою – переживу, зато ты весел и ровно дышишь и тот же мастер курить траву. А впрочем, мне бы мои заботы, тебя воспитывать – это грех, кури, что хочешь, хоть до икоты, и пусть тебя разбирает смех. Пусть прочим слезы, да ну их, прочих, и даже ну меня самого. Ты делай, умница, что захочешь, пока не скуришься до того, чтобы грубить и вообще буянить, а я – неважен, вообще забудь. Тебя воспитывать я не стану, да и загулы твои – не суть, а я придирчив, совсем зануда, бубню про всякое – хоть убей. Прости, я больше теперь не буду вот так печалиться по тебе.

…И я приду к тебе, припорошенный осенним ветром или дождём, и снова буду твоим непрошеным, о ком не скажут «мы подождём». Сорвавши шляпу с главы всклокоченной, махая ею, вздувая пыль, как репутация, сам подмоченный в глубоких лужах лесной тропы, с улыбкой детской и обаятельной, с глазами теплыми, хоть и грусть в них непременна и обязательна, я разговорчивым становлюсь и всё болтаю про сказки детские, про жизнь лесную и про моря, дробя перстами орехи грецкие, то слишком скрытен, то слишком прям, я очарую тебя словесностью под звук упадочного дождя. И вскоре снова пойду по местности – а ты уснёшь и не станешь ждать.

Заплетись колоском, как коса на ее плече. К тебе прилететь? – зачем, когда можно ползти ползком, мазюкая дно в грязи. Если плакать – тогда о ком? Ты хоть примерно изобрази, потому что вблизи все теряют то, о чем стоило бы плакать, а потому я ползу кротом, разнообразив собою слякоть.
Отрубить черепушку до пятого позвонка! – милая ты подружка, сижу и жду твоего звонка, как полный дурок с макаронами на ушах, без озабоченного амура ты просто чудо как хороша, а потому я сижу на стуле, развесив уши по потолку, меня не кинули, не обманули, а просто сделали мне «куку», а потому в тридцать раз обидней. Иду, ищу, на кого орать, у телефона сижу я сиднем, мечтая галстук в грязи марать, ползя на пузе к твоим сапожкам, но я не чокнутый – делать так. А потому лишь грущу немножко из-за того, что совсем дурак.

В кулаке – мысли на тысячу лет вперед.
В голове им тесно теперь, пожалуй.
Тот, кто обещает много хорошего –
врёт.
Хорошего всегда, понимаешь, мало.
Кукольно-детское в голове – звук
голоса, который, кажется, не обманет –
а значит, друг,
но эта линия замыкается в круг,
потому что голос принадлежит маме,
в общем, к кому бежать с проблемами перед тем,
как писать завещание? Ни к кому,
потому что в этой некукольной темноте
тебе придется справиться самому.

На цепочку повешу имя твое, вписав
горе и радость свои в нее, тихо
прошептав: обманешь ведь, не придешь назад,
да и ну тебя, не поминай лихом,
а дальше – больше: делай, что хочешь, лишь
имя моё забудь, покуда не дома,
недоговариваешь чего-то, опять молчишь,
делая вид, будто едва знакомы,
меняя внешность, цвет глаз, причёс–
ку, платье, манеры, адрес и телефон,
всю знакомую жизнь пинком под откос,
тебя не найдет даже ОМОН,
но запах, запах всё тот же – мёда
и молока, и костра, который потух,
ты можешь запутать кого угодно,
только не мои губы и не мой нюх.

Пока я бежал по мосту, мои волосы растрепались и запутались. Сидеть и распутывать - та еще задачка; закат мне уже наскучил, или, может, просто я смотрю не в ту сторону, и рисую совсем не теми красками.
Я вспоминаю твоё лицо и своё лицо, а еще много других вещей, но мне больше не одиноко, я уже признался сам себе, что не могу вечно тянуть инициативу, а потому ты, благоверная, должна когда-нибудь сама прийти ко мне или же не прийти, но тогда зачем я буду надевать на палец тебе своё кольцо, зачем навязывать то, что смысла не имеет, за чем не побежишь в холодную тьму вытаскивать да спасать. Мне, собственно, нечего тебе сказать, кроме того, что я был готов, но потом потерял смысл идти и хватать тебя за руки, я же не сумасшедший насильник. Но... когда я у тебя ночевал и рассматривал картинки, когда читал начало сказки, которую ты писала мне, когда-когда-когда, когда гадал на картах, подаренных тобой, когда-когда-когда, когда приезжал мимо твоего дома и плакал, как сопливый придурок, когда хотел позвонить и не звонил, ругая себя, когда не выбросил абсолютно бесполезную кучу макулатуры только потому, что на ней мелькал твой почерк, когда вспоминал, как читал твоего Бигла по дороге на курсы и смотрел твоего "Последнего Единорога", когда жадно вглядывался в черты твоего лица на фотографии, когда придумывал тебе имя, когда истерично смеялся вместе с тобой, когда...
я люблю тебя.
Ты важна для меня, но ты... я пофигист, мне глубоко плевать на твои личные качества, я сам такой же раздолбай и забываю про встречи и не звоню. НО. Я помню, почему, нет, даже не так - я прекрасно знаю, отчего так происходит, я же до какого-то момента вел себя по отношению к Фейту точно так же, дурак, дурак, дурак, но теперь дура ты, потому что такого, как я, ты не найдешь в этой старой прокуренной Москве, и поэтому я не надену своё кольцо на твой палец до тех пор, пока ты не прибежишь.
Пока не побежишь за мной во тьму.
Я эгоист и должен знать, что ты меня любишь тоже.
Моя любовь вполне проживет без лицезрения и совместного жития и без всего остального, но-ты-тоже-должна-прийти-ко-мне-как-я-всё-время-прихожу-за-тобой-там-внутри-себя-и-своей-тьмы.
Хотя, может, это я чего-то пропустил, ведь у меня был период, когда еще не, но ведь ты всё понимала, верно?. Может, я тоже должен всё понять? Так я же вроде всё понимаю, как обычно, ну прямо-таки всё-всё. Я же не обижаюсь, я просто хочу как лучше. Я хочу, чтобы ты сама поняла, нужен я тебе или нет, и не надо врать мне, не надо делать мне одолжений, я же не истеричка какая-то, я вполне даже уравновешен, и ты всегда знала, что я могу обойтись без всех, и без тебя тоже, так в чем проблема?..
Ты ведь красива. Умна. В тебе есть много. Я хочу, чтобы.
Ладно, ты, конечно, много чего недоговариваешь, но фиг с тобой, твое право, захочешь кольцо - будет тебе кольцо. Я что, мазохист, что ли, я тоже хочу кольцо и буду рад.
Хотя, конечно, не так, как мог бы. Меня все-таки немного печалит моё "Ты мужчина - ты решай", которое теперь употребляется по отношению ко мне самому. Я бы хотел, чтобы ты по крайней мере говорила о свадьбе первой, чтобы делилась желаниями, чтобы хоть как-то участвовала. Говоришь, любая организация тебя устроит? Вот возьму и посажу в лужу. Скажу, так и было задумано.
...Ради человека малозаинтересованного мне откровенно лень стараться, знаешь. Собственно, наверное, это была главная идея всего того, что я хотел сказать, но ты же в курсе, как я многословен и как растекаюсь по древу не только мыслью, но и телом.

А все-таки ты слишком серьезен. Я же чувствую, ну.
А я по-детски легок по сравнению с тобой, если так посмотреть - мои слова легки и бессмысленны большей частью, а твои, черт возьми, тяжелы как могильная плита. Это потому что честные?
Не, а я вот люблю врать, это же моя специальность и творчество моё, а для такого нужна веселая яркая легкость в словах.
И вообще легкость.
Но я местами очень честный, но все равно легкий, значит, дело не в этом. Тяжесть должна быть настоящестью и переполненностью, а не излишней важностью. Важность - это вообще плохо. "Не удержишь то, что любишь", и вообще, "все пройдет", но тут уже в смысле того, что ничто не вечно.
Но тут дело даже не в честности-тяжести. Наверное, в важности.
Да вроде бы тоже нет.
Какая интересная интеллектуальная задачка, однако, буквально сегодня я с ходу сформулировал Сирою почти все свои мысли про квинтэссенцию жизни, а тут прямо-таки заткнулся и стою задумчиво, ножкой землю ковыряю, как юнец какой.
Нет, я все-таки оболью тебя кофе, пусть я пока не могу сформулировать, за какие-такие прегрешения, но ведь чувствую, что за дело, а :) К тому же зачем лишать себя удовольствия.
Вот расскажешь ты мне что-нибудь пафосное, а я не полезу целоваться, а оболью тебя кофе. Вот назло, да, назло.
Потому что, блин, то ли важность у тебя зашкаливает, то ли еще что. Вот будешь мокрый.
Впрочем, будет зима и холодно, поэтому не буду. Но при первой же возможности, при первой же возможности.
Я, конечно, обещал идти читать и спать, но ты же видишь, я вообще нечестный. Но я всё равно самый лучший, да.
Еще есть товарищ Фейсо, но куда-то он там делся, непонятно, наверное, в учебе погряз и умер от переизбытка бытовой реальности в жизни. Фейсо, держись, я научу твой труп говорить, столкуемся.
И только посмей не приехать, я же тебе поверил. Не то чтобы я буду ждать и страшно мучиться, это мы уже проходили и мне не понравилось, но после всяких разговоров мне не терпится тебя увидеть.
Так что если звонишь - будь добр и приехать.
А то оболью ведь, честное слово, оболью, и крошки в кровать насыплю, и курить в постели заставлю. Я такой, да, самый лучший, да, и абсолютно беспринципный, видишь, чужие принципы тоже не уважаю. *нет, уважаю, но не признаюсь, и, кстати, никотин - тоже наркотик, так что принципы всё равно фигня*
А вот теперь я ушел читать и спать.
Надеюсь, ты не забыл поужинать. Впрочем, есть на ночь все равно вредно, так что если забыл, то тоже ничего, главное, позавтракать не забудь.

Как ни странно, это целым троим (не)людям. Фейту, с двумя котами моему и мне. Я сегодня безумен, самому страшно.

Заткнись и слушай. Нет никакого пафоса.
Не будь серьезен. Забудь о мире –
Нет ничего, что бы было сравни угрозе
ощущению всемогущества. Оно сильнее и шире.
Всё – навеки. Любая любовь и дружба
не прекратятся ни по какой причине.
Иссохнут реки, опустятся веки –
люби и не плачь, сопливец, будь мужчиной.
Во время любой службы
ты свободен и всемогущ, как бог.
Всё – внутри, и нет ничего снаружи,
Перед тобой все миллионы дорог, покрытых пылью.
Только не забудь поужинать
(а то я кофе на тебя вылью).

Нездешние сумерки будут сводить с ума,
дым – виться вокруг
пальцев обеих рук,
а я буду заходить в любые дома,
где меня назовут: друг.

Я тысячу лет ждал таких дорог,
по которым можно туда уйти,
и наконец, я нашёл мирок,
который будет концом моего пути,

так чего же ты хочешь? в попутчики? –
бог с тобой, лучше забудь,
над моим мирком вечные тучи,
километры морей и мрачная муть,

так чего я нашёл в нем? – свой дом.
Когда я уйду туда? — уже иду.
Так о чём же ты пел нам? — Да лишь о нём
я всегда и пел вам в своём бреду.

Мой ли тот, о ком поют птицы с грозовыми глазами и с серебристым хвостом, прилетевшие с запада по душу умерших?.. Все эти лица, умытые морскими слезами, они всё те же, но умеют ли они улыбаться? А если сказать им, что тот берег – он прекраснее этого, что открыты мои двери, а за ними полно света, там смысл мой всегда светит, даже ночью, ночью ярче, я же луна, ты забросишь свои сети, а я спрошу – что тебе надобно, старче, и ты допоздна
будешь нашептывать мне молитвы и списки мечт, которые спасли тебя во время битвы, осенив меч победой и кровью твоих врагов, как ты сидел повыше, среди мачт, и думая, что никто не слышит, думая о другом, о том, как свеж этот предсмертный воздух, о том, как прекрасны звезды, так близко, что можно даже достать рукой, не потому, что они висят низко, а потому, что ты волшебный такой,
думая о том, что конец скоро,
веря, что крылья – твоя опора, с помощью них ты прорвёшься выше, упав – полетишь сквозь ночную бурю, не потеряв маховые перья, перелетишь и моря, и горы, и, не ослепнув, увидишь берег,
берег-который-прекраснее, слышишь?

Палуба расколота, будто молотом, экипаж тонет, ветер стонет, запутавшись в парусах; ушедших в море домой не жди, кричат на разные голоса птицы, стремясь укрыться в густых лесах, а мои слезы смоют твои дожди, я протяну руки в сторону запада, будто хочу быть как та, с корабельного носа, но темнота в душе вновь выжимает из меня слёзы: придешь-не придешь, спасешься ли из пучины, дорогу домой найдешь, единственный мой мужчина, или совсем пропадешь, поверив в свою кончину? Но ты же бессмертен, хмурый мой, бессмертен, как изваяние, прими моё покаяние, обними меня, – голос мой чайки принесут, я отрежу свою косу и брошу в море – мол, пойми моё горе, отпусти темноволосого моего домой, звонкоголосая-ты-мне-спой, пророкочет, ишь чего хочет, но я согласна, хоть убей, хоть разбери меня на детальки, на доски, но отпусти его босиком по гальке, на подмостки, в помятой одежде, вернись ко мне и верни надежду, пусть всё будет как прежде и даже лучше. Я не стану запирать двери, дурная, и закрывать шторы в своем сказочном доме, я знаю, все погибли в том ночном шторме, все, кроме…

Давешний орк 8) по заказу он должен был быть внушительным и в доспехах. Вроде так и вышло.

Смотреть на орка

После письма тебе что-то там повыше желудка захотело написать всё, всё, всё до самого конца, всё, что там наполняет и щекочет замерзшие пальцы и горло, и нижние веки глаз *ведь там слезные мешки, верно?* Но я же взрослый, я сдержался, я почему-то чувствую себя ответственным за тебя, мой хмурый, пасмурный мой, с двумя котами мой, то есть не мой совсем, ну да ладно, всё к лучшему, я только рад, я же написал, что рад, верно, не забыл ли, идиот невыспавшийся? Я вполне мог забыть написать единственное, что следовало написать, понимаешь - следовало, надо написать именно это, и больше ничего не надо было, но я, как всегда, не сдержался, и хорошо еще, что не выплеснул всю свою многословность, ты бы удивился, наверное, как много во мне спрятано, но вот я пишу, и слова уходят из меня, и мне легче, и уже нет этого зуда в грудной клетке, и губы не, и глаза не.
Просто ты прекрасен - да, ты прекрасен, ты очень хороший, и будь я ну самую малость другим, я бы с ума от тебя сходил тоже, и больше ничего мне не нужно было бы, только море твое и буря твоя, но я, понимаешь, не такой, нет у меня той самой малости, которая, может быть, я слишком знаю, что ты обманываешься, может быть, просто не умею строить таких отношений и так, как ты хочешь - для меня дружба и любовь - это то, что строится годами и вечностями и после них всё равно не всегда построится, а ты вот так предлагаешь - "Давай дружить?" - я так не умею, это для меня глупость и самообман, но ты не представляешь, мне правда больно, что ты меня не понимаешь, такие чувства по таким причинам я ни к кому не испытывал, ты-моё-солёное-морское-детище, ты-мой-холодный-грозовой-ливень, ты мне писал - "мне страшно", так вот мне тоже страшно, и всем страшно, только забудь, никто не должен бояться, страх - это глупо, смерть физическая неизбежна, а смерть духовную только мы себе в состоянии обеспечить, ну так надо держать себя в руках, я вот, смотри, почти держу, только вот сюда выблёвываюсь, выплакиваюсь, слова из меня льются как-не-знаю-что, просто я надеюсь, ты не прочитаешь, потому что если прочитаешь, бог знает, как ты там это поймешь, тут нет ничего такого, что я не могу бы тебе сказать или не должен был бы тебе показывать, просто зачем - это как раз из той книжки, которую лучше не читать.
А ты... ты так похож на Эль Драко. Во всех его лицах, на Кантора тоже похож, скорее, на Кантора даже больше. Я думаю, ты не читал, но ты...
Может, поэтому я пытаюсь затолкать свои солёные мысли обратно в слезные мешки.

*сбивчиво, артистично, корча рожи, с густой квинтэссенцией жизни в глазах и сердце* - нужное не подчеркивать, оно само нас найдет и всё уже наше

У богов цель – научить меня видеть сны на поле боя во время боевого потрясания самым бряцающим и испускания воинственного клича. Смею надеяться, это действительно для великих целей, а не просто так, а то ведь обижусь.
Хотя чего я, моим богам виднее, моей судьбе интересно. «Это всё оправдывает» (с), хотя мне почему-то не нужно оправданий.
Я хочу верить в их любовь ко мне. Нет, не в любовь, а в интерес. Я почему-то думаю, я – очень интересен. *хмыкнул* И с чего только я это взял, домосед и затворник, мечтающий о кораблях.
Только прошу вас, боги, о настоящих.
…не о тех, которые я собираюсь купить и поставить на полку, чтобы пускать свои черно-зеленые сопли.

а_ещё
мне, как Лиссандер, стал нравиться зелёный как колористическое решение. Раньше не. А вчера, наверное, увидел свой оттенок и даже кусок композиционного варианта, но я его вряд ли буду красть. Зачем, если можно удачно написать своё и не запылиться.
Впрочем, пыль с моей шляпы унесет ветер, а еще я хотел улыбнуться, почесать в затылке, ведь я_вчера_осознал_своё_имя [прочувствовал слегка удивленно, стоя у зеркала и самовлюблённо строя себе рожи], а ночью, еще до того, как проснуться от звука боевой схватки и капель дождя по пластмассовому подоконнику, чтоб его черти изгрызли, я понял: у моей осени поменялся цвет волос.
Наконец-то.
Впрочем, сны свидетельствуют не то чтобы об обратном, но о времени сбора яблок, а я ведь давно не выходил из дома, как следует, не видел дальше своего окна, а яблоки просто унёс с кухни, подобранные с травы вовсе не мной, а отцом, и съел в приступе восхищенного полуголода, а не эстетствуя по поводу осени.
А еще меня мучила мелодия, которую я методом тыка обнаружил. Оказалась The Fianna.

disclaimer всё это было чтобы просто, а не зачем-то
а может, примерно затем же, зачем капли дождя и боевой пыл

или от безделья, я так и не съездил куда надо, бездеееельник. *сморщил нос и улыбнулся* Лойсерг - существо, любящее сон даже больше книг. Может быть, это первые признаки ненормальности, но я склонен считать, что это большая мудрость. Боги вроде согласны, но как-то странно это демонстрируют.
А еще я не могу не сказать - я помню, мне снился Фейт, мы лежали на травянистых холмиках и деревянных перекладинах и смотрели на листья - зеленые, и пучки чего-то красного, то ли ягод, то ли тоже листьев, а еще я ходил за своим младшим братом и играл ему на маленькой свирели из чего-то теплее, чем золото, так звонко и певуче, как совершенно не умею в жизни, даже скорее пел, а не дул, а потом - потом был он, слегка темнее по природе своей, слегка равнодушнее, но так инересно, и на этом же моменте, когда я в виде неё-каштановолосой целовал яблоко, я и проснулся, потому и запомнил, должно быть.

Loesser (23:32:37 11/09/2007)
Как бы я хотел жить с тобой где-нибудь в прекрасном месте, чтобы почти уже сказка, и что город небольшой и ужасно красивый рядом, что-то вроде Кенига, и море, и ветер, и я сижу на крыльце с кофе и болтаю тебе обо всём. А ты, счастливая совсем, и в глазах что-то такое неповторимое, сказочное, теплое, добавляешь в мое кофе молоко, которое я забыл по рассеянности, а в коробочке в фартуке у тебя корица, и ты подмигиваешь мне, намекая: хочешь корицы? - а я сразу всё без слов понимаю, протягиваю руку к кармашку на фартуке и краду пряность, и улыбаюсь хитро, а за корицу ждет тебя сказка, а потом, до обеда, мы идем гулять в лес, где прохладно и сумеречно, и пахнет чудом и снами, и лес всё-всё о нас знает, и оттого забавно его поддразнивать.
И скалы там могучие, и море - как наши души. И дорожки - к городу мостовые, а по садам посыпаны песочком.

Loesser (23:35:07 11/09/2007)
а еще в полнолуние и дни равноденствия, наверное, можно подняться на скалу справа, туда, где обрыв, камешек для посидеть и деревце красивое, и спрыгнуть, не боясь разбиться, потому что в дни такие мы будем уметь летать, как самые прекрасные существа, в которых влюблен мир

идиотина – соберись,
скажи себе: я не боюсь пустого листа.
давай, впечатай душу свою, самовпишись,
и будет совесть твоя чиста.

потом умойся иди, побей посуду.
черкани на обоях: черта с два!
я прогибаться под вас не буду!
и в это веришь ты сам едва,

но всё же, выпрями гордо спину,
нахмурься. взгляд будто огнемет.
и пусть читающий писанину
эту хрен чего разберет.

…и стаканы больше не будут прыгать – всё устаканится –
и падать незвонко на пол, блестя осколком.
Из твоей руки им больнее всего раниться.
Я тебя и не смог бы поранить толком.

И постель не будет вонять полынью – всё с-лож-ится.
И на этом ложе мне будет чего-то сниться.
Даже то, что в клетке грудной кукожится,
скоро станет белой красивой птицей.

И дыры в стенах слюной замажем – всё устроится,
и в доме нашем не станем стеречь двери.
И все наши раны сами собой закроются –
Я верю в это, наверно. И ты поверишь.

Правилами не запрещено ругаться.
Только сморкаться
в чужой носовой платок.
Если ты станешь мне так улыбаться,
я не выдержу и подарю тебе голубой цветок.

Можно подумать, что мир этот бесконечен –
это потому, что звезды считать лень
было тому, кто должен был их считать.
Давай я надену шляпу, и ты что-нибудь надень,
ты обнимешь меня за плечи,
и мы пойдем танцевать.

Хочешь, я могу выбить узор в скале
про то, как можно ходить по воде без ботинок.
Хотя это неоригинально: в золе
можно найти много таких картинок.

…Трактуя всё, чего не услышь, чего не увидь,
они, смотря на узор на скалах: «…а это кудри
бога лесов, это бог охоты, это бог-бес».
Но всё это очень легко объяснить:
просто они хотели, чтобы кто-то мудрый
рассказывал сказки и делал много чудес.

Какой, к чертям, гениальности
ты ожидаешь, когда я умер.
Еще не сдох, но, поверь мне, к тому был близок.
Взородальности
тебе не хватает, а в сумме
тебе не хватает многого.
Сверху, снизу,
с боков тоже можно сбавить,
во лбу – прибавить.
Меня-то ты, хромоногого,
возвестила достойным приза,
мол, я так непонятен.
Прости, но быть для тебя маркизом –
антураж неприятен.
Если бы еще все твои сюрпризы
были от слова «сюр» –
может, я бы и простил тебе, что они грязь да мусор.
Но ты думаешь, что я балагур,
что я молодой и русый –
а я бледен и немощен, как старуха,
глух на правое ухо
и давно не люблю лямур,
слыша вместо него «гламур»,
а может, дело тут не во мне, кто знает.
Но в общем, этого не прощу я.
Самое левое око щуря,
вижу я сквозь бетон, там дыра сквозная,
и я недоволен тем, что вижу.
Ближе
смотреть не хочется. Основная
проблема, что я всё запихаю в слово.
Не у многих фантазия тут здорова,
а у меня-то совсем больная.
Да и сам я, наверно, болен,
совершенно лишён нормальности.
Может, дело опять в банальности
и с ума я сошел от боли,
а может быть, просто в реальности,
в которой был некоторым образом обездолен.
Столько умненьких раскатало губу
и по жизни, не только на домашнем обеде –
и пожелало соблюсти формальности.
Поэтому, видишь, девочка, я лежу в гробу
и мой лоб бледен –
так что не жди от меня гениальности.

Все меня бросили, уроды, всем без меня не_одиноко, ну в общем, и пусть, в мире, наверно, много другого народа, у которого, впрочем, своя грусть. А мне что за дело, жив ли ты там, не жив, я тело свое надел и на кухню – точить ножи, умыться, во фрак, работать, обратно мотать метро, вся жизнь моя как по нотам, и должен ли быть я тронут твоим безраздельным стоном? На свете, ты знаешь, тонут ну прямо же миллионы, ну мне-то какое дело, и вам-то какое дело, в квартире закрыты двери, у входа фигура мелом, размер ее лишь примерен, в отличие от реалий. На что мы все уповали, на то, что в каком-то доме не все еще спят, и может, в каком-то душевном сломе они не вопят, а ждут, ну или слышат во сне наш голос, и через час вот тут – прямо мы из школы, а может, из института, кто что в отговорку хочет,
и жизнь – это очень муторно,
а может быть, и не очень.

Оставаться растерзанным, недописанным, недокрашеным – где ты была, когда я растил чёлку? Руки мыла, пила то, что из кофемолки, не грея, курила дым, спала калачом, кистями рук сиречь крыльями осеняла небо, а что толку мне, я старею и всё больше и больше становлюсь седым, но вопрос не в том, сколько лет, а в том, сколько зим, и сам видишь, не слепой, не глупенький – скоро зима, и на небе голубеньком уже лохмато-тяжелые облака (компромат), и вместе с их мокрым недержанием слез, которые земля пьёт не грея, как ты, я ивовой палочкой на земле черчу SOS в том месте, куда не заходят даже коты, потому что все идут прямо, а не дворами, но я упрямо верю, что счастье за горами, а вот, вот тут, где посреди слякоти и мороза, пусть даже зыбко, растут розы вот прямо до сих. Не поворачиваясь в сторону прозы, я натягиваю улыбку и пишу, черт возьми, стих.

либо у вас нет ничего святого, либо у нас разные вероисповедания.

а потом на третий день ее начало тошнить и рвать, у нее глаза вываливались из глазниц, она их ловила, мыла кровью из своего рта и вставляла обратно, только еще примерно минут двадцать мутная розоватая пелена застилала взор и мешала различать объекты поближе, просто сложно сфокусироваться;
в детстве какая-то женщина в шляпке рассказывала ей про дальнозоркость, но она не слушала, а сейчас ей вообще было не до того, она блевала кровью и плохими воспоминаниями.

Ей кто-то позвонил и громким четким голосом, делая паузы между словами, предложил сходить к врачу, кажется, это было в понедельник; в субботу она, наконец, согласилась, врач прописал ей горькие белые таблетки, но глотать их было так больно, как будто они были квадратными и не пролезали в горло, они царапались и жглись, как чужие мысли в голове, она перестала спать.

Потом она стала сжигать себе пальцы утюгом, чтобы затмить боль разную болью конкретной, когда пальцы на левой руке кончились, она отдавила себе ноги и на кухню ползла на коленях, чтобы прополоскать рот от крови холодной водой, а потом у нее стали выпадать волосы и зубы, и она могла только молчать и смотреть в потолок,

она не ела и днями сидела, уставившись в одну точку, вечером приходил кто-то, кого она вроде бы знала, но память перестала подсказывать ей имена и названия вещей, она смотрела на него пустыми глазами и он не отзывался в ней звуками, как, например, листопад в окне, он был пуст и неинтересен, но он что-то делал, что-то говорил, он, кажется, умывал ее и вкалывал ей что-то в руки,

но как это мало волновало ее; на потолке какие-то зеленые витки с дурным характером, но талантом от бога танцевали с бабочками в шарфах и шляпах, как у женщины, что говорила про дальнозоркость, они разговаривали на большом языке с цветными буквами, он был понятнее и красивее, чем обычный, и для него не надо было открывать рта (что несомненный плюс, ибо изо рта лилась кровь), и ей тоже так безумно и безудержно хотелось танцевать, и когда у нее были силы, она закрывала глаза (витки, слава богу, никуда не исчезали) и поднимала руки, покачивая ими в такт их дыханию,

наконец-то плохие воспоминания отстали от нее, ей было легко и просто, и ее пугало только то, что танцы на потолке стали периодически терять цвет и движение, и тогда ее охватывал ужас и покалывающее оцепенение, где-то под горлом что-то жгло, но она улыбалась и ждала, и смотрела в потолок, и ждала, и смотрела, и снова ждала, и даже потом, когда ей сказали, что глаза ее давно вывалились и больше не видят, она все равно смотрела наверх и видела танцы зеленых витков.

Господи, как я вас всех ненавижу, по-детски, да, но как яростно; плюнуть бы вам в морды, пнуть бы вас носком сапога в живот, лицом бы вас с грязь и наступить сверху.
Я НЕ ТЕРПЛЮ, когда мне не дают спать, я ненавижу вас, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу.
Если бы я только мог, я бы сделал вам что-нибудь плохое, но я бессилен, как всегда.
Когда-нибудь я кого-нибудь жестоко изобью.
Только дайте мне повод и возможность, и мне плевать, сколько ударов вы нанесете в ответ, пусть даже я слабее, на моей стороне безумие.

Я ненавижу людей. Их присутствие в моей жизни непременно бессмысленно, ну да ладно, я же когда-нибудь, наконец, наору и изобью, а потому можно подождать еще чуть-чуть.

Это из разряда - если нет смысла жить, придумай его.

Маленький мальчик в черном убедительно ходил по кругу и всех тоже водил.
Он говорил им, когда они останавливались:
ну что же вы так, я понимаю, что кажется, будто смысла нет – по кругу, по кругу, но процесс увлекателен, дети, оно того стоит, кружитесь!..

Конечно, господи, не отвечай на все мои вопросы, к черту всё и моё рвение. Игнорируй мои молитвы под предлогом, что я не взрослый, я все равно планировал умереть во время битвы, так зачем мне спасение.
Я прошу лишь об одном, боже, нет-нет, и это вовсе не ответ. Когда я стану взрослым тоже, не дай мне потерять цвет.

Да, я сжигал тебя до черноты, дотла, да, я стирал твои следы с себя с досадой, но пепел твой я доставал со дна котла и вновь глотал твой горький вяжущий осадок;
Да, я подпаливал твоим картинам низ, твои портреты я упрятал под засовы, но через час я доставал бумажный лист и рисовал твои глаза и губы снова;
Я так любил с тобой – часы разлук,
я сделал всё, чтоб здесь тебя не стало.

…но запах твой как въелся в кожу рук,
и имя твоё мысли пропитало.

Слышишь, осень, ты чокнутая,
а потому не сажай свои цветы здесь,
не кидайся листьями в окна
и вообще молчи, не по твою душу весь я такой вышел, а впрочем, меня не слушай, пойдем-ка гулять по крышам, ты сидишь высоко, а я сяду ещё выше, я всегда был одним из тех дураков, на каких не действует слово «тише», и вообще я таков, что ко мне не подсядешь ближе с целью познакомиться и приятно провести вечер, вы же сами понимаете, заинтересовать меня вам нечем.
Но я варил тебя, осень, варил красивой [сидел на берегу и ждал прилива, чтобы собрать белые клочья пены], варил вдохновенной [ловил ветер и пускал его по твоим венам], варил возвышенной и неземной [еще прошлой весной собрал в бокал вариант запасной, и от одной его капли сразу вспоминаешь, каково это – быть мной], варил пряной [добавлял корицу с тимьяном] и пьяной, варил вкусной [из уст в уста губами устно передавал вкус смысла, чтобы не было грустно], мироварение – это искусство, которое заставляет тебя иметь чувства, а потому – беснуйся, осень, играй, живи полно, а обо мне не волнуйся – когда настанет пора и пробьет восемь, меня домой принесут волны.

Я, кстати, всегда встряхивался, если мой взгляд выхватывал из толпы кого-то похожего на мою волшебницу, и мне сразу становилось тепло и осмысленно. Всё-таки есть что-то такое в моем чувстве к тебе, чего нет ни в одном другом моём чувстве.