На расскаленную июльским солнцем бетонку Тасара сел "Геркулес" ВВС Греции. Деловито пофыркав моторами, зарулил на рулежку, приглушил двигатели и остановил винты. Вечно улыбающийся техник-бортач, не расстающийся со своей папиросой, открыл левый рейлинг и пассажиры стали один за другим прыгать на бетон.

Первое, что ударило по всему существу -- жара. Адская, терпкая, валящая с ног жара, столь желанная и милая сердцу жара. Смит, из управления разведки Сухопутных Войск США уже приветливо махал кому-то, кто шел к нему навстречу. За остальными должны были прислать транспорт, чтобы развести кого в гостинницу, кого в прокуратуру, кого сразу домой.

Закинув за спину тощий рюкзак и преодолевая некоторую слабость -- он всегда боялся летать, особенно на вертушках -- молодой летёха в выгоревщей форме встал в строй. К прибывгим уже спешили "чины" -- начальник управления разведки штаба, замкомандира части и какая-то шушера по флангам. Торжественную речь и вранье о выполенненом долге пришлось пропустить мимо ушей -- все заслонил за собой грохот взлетающего АН-26, идущего на Братиславу с ротой словацких дембелей на борту.

Строю скомандовали вольно, и вся пестраю, одетая в разный камуфляж интернациональная бригада устрамилась к грузовикам, которые доставили всех до прокуратуры. Тягомотный осмотр был скрашен летехой прочтением местной прессы, лежащей на столах и флягой рома -- подарком перед отлетом с точки от десантника-немца, с кем вместе росли в одном дворе. Получив документы и аттестат, летеха вышел из прокуратуры, коротко кивнул Смиту -- тот уже был пьян и счастлив, и не останавливаясь, пошел к ККП. На проходной дежурный сержант пожелал офицеру удачи, и сказал, что поезд в столицу будет поздно вечером.

Провинциальный военный городок, наследие былой Империи. На вокзале удалось бесплатно оформить билет, до поезда было 5 часов, идти никуда не хотелось. Летёха сел в вокзальном буфете и на оставщиеся с начала поездки местные деньги заказал пива. Как это было чудно! Местное, родное, холодное пиво, растегнутый китель, закат над степью и аромат похитосов. Все 5 часов офицер так и просидел, глядя на закат и потягивая пивко.

А потом был поезд до столицы, сквозь черноту ночи. Потом вокзал, патруль полиции, долгая дорога пешком через весь город. Огни фонарей. Он так отвык от того, что здесь горит свет, в то время как там, к югу, за перевалами идет долгая, нудная, страшная война, в которую его затянуло против его воли. Он шел долго, тяжело, заного привыкая к тому, что можно просто ЖИТЬ.

Дойдя до нужного дома долго стоял у подъезда, курил, думал. Что сказать той, которую оставил, тольком не объяснив, куда и зачем едет. Как ответить на упреки, как сказать нужные слова. Но вот окурок упал на землю, придавленный носком понощенного трофейного турецкого берца, мигнул падающей звездой.

Шесдесят три ступени пролетели как одно мгновение. Знакомая дверь. Звонок. И...шаги. Открытая дверь, в глазах, которые вспоминал ночами, под обстрелом, в долгих перегонах с точки на точку, в этих прекрасных, единственных глахаз промелькнули и страх, и испуг, и радость, и боль. А потом все пространство, всю вселенную заполнил радостный, ни с чем не сравнимый крик: "Живой!", родные руки на шее и запах. Запах женщины и мира, к которому шел так долго...