Кэтрин, английская душою, читала очень много [готических] романов. Они заменяли ей, дурнушке с пацанскими манерами, унылую реальность многодетной семьи небогатого священника.
Поэтому, когда бездетные состоятельные соседи на пару недель поехали в курортный Бат, позвав Кэтрин с собой, она с радостью согласилась.

Птичка вырвалась. В Бате (Остин хорошо знала атмосферу этого города – какое-то время семья её жила в Бате) на одном из балов она познакомилась с богатым ухажёром, который, правда, на следующий день исчез.

Разумеется, Кэтрин начала тосковать по Генри, плакать и заламывать руки, но только когда оставалась в полном одиночестве, так как показывать горе публично как-то не принято.

На людях важно вести себя сообразно кодексу поведения порядочной девушки (какой же это ужас-ужас кататься с молодыми людьми в открытой двуколке без сопровождения старших!), то есть быть максимально честной, искренней и предсказуемой – так же, впрочем, как предсказуемы и другие представители джентельменской культуры, в которой важнее всего не создавать другим сложностей.

Уже не в первый раз, Остин делает своих героев и обстоятельства, в которые они попадают, неразрешимыми именно из-за приверженности к добродетельному кодексу поведения.
В финале он обязательно будет вознаграждён, а порок, конечно же, попран.

Однако, между внешним и внутренним всегда существует огромный зазор, особенностям которого, на первый взгляд, и посвящено «Нортенгерское аббатство».

Но только на самый первый, так как книга эта – о литературе и ментальных конструкциях, провоцируемых культурой (литература – частный, но выпуклый случай её действия) и определяющих человеческое существование.
Способных определить, исковеркав судьбу, заплутавшую в химерах, если та вовремя не спустится с небес на землю – и не захлопнет очередной роман.

Этим самым, кстати, один из первых романов Джейн Остин весьма напоминает недавнюю книгу Андрея Зорина «Появление героя», показавшего как подобные «эмоциональные матрицы» возникают на примере русской культуры раннего романтизма.

В «Новой газете» мне приходилось писать об этой великолепной книге, повествующей о судьбе Андрея Тургенева, чья жизнь и смерть оказались запрограммированы чтением одних книг («Страдание юного Вертера» Гёте) и не чтением других («Рене» Шатобриана, дававший возможность выхода и разрешения любовных противоречий, опоздал с русским переводом и Тургенев погиб).





«Нортенгерское аббатство» тоже создавалось в эпоху, переходную, от классицизма к романтизму, когда эмоциональная парадигма полностью менялась, а в моду вошли готические романы с таинственными развалинами, духами да призраками, а также старинными рукописями, найденными в руинах.

Именно из-за этого смещения Остин пишет к своему роману предуведомление, значимость которого теперь от нас ускользает.

Однако писательнице было важно сообщить читателю, что «прошло тринадцать лет после завершения этой работы, много больше – с тех пор как она была задумана, и что за истекшие годы географические понятия, человеческие характеры и взгляды, а также литература претерпели существенные изменения…»

Казалось бы, 13 лет для вечного хлеба – ничтожная величина, но Остин важно было заострить внимание на том, что она изображает минувшие моды (в том числе литературные) и уходящие типы периода литературного сентиментализма.
Кэтрин, познакомившись на балу с Генри, тут же начинает строить на него планы, однако, парень исчезает на какое-то время, чтобы главная героиня могла погрузиться в бурю интимных переживаний.

Через какое-то время Генри вновь появляется в Бате.
Оказывается, он заезжал на курорт для того, чтобы подыскать квартиру себе и своей сестре, а, сняв апартаменты, тут же уехал.
Вся душевная машинерия, автоматически запущенная Кэтрин, оказывается напрасной.

Она должна показать экономику траты и необходимость преувеличений, которые затем девушка конвертирует в душевной привязанности.
Следует сближение с Генри и его сестрой Элеонорой, которые приглашают Кэтрин погостить в своё средневековое поместье.

Кэтрин предвкушает не только будущую помолвку (кодекс поведения настолько зарегламентирован, что длительный визит может означать только одно, «это самое», чего ждут все девочки всех времён и народов, напрасно серьёзные люди дергать бы её не стали, внушая несбыточные надежды), но и пребывание в старинном аббатстве, словно бы сошедшем со страниц модного романа Анны Радклиф.

Поэтому по прибытии в аббатские чертоги, Кэтрин оказывается близка к обмороку. Тем более, что накануне Генри описал ей своё родовое гнездо, шутя или играя («Генри импровизирует весь этот эпизод, проявляя превосходное понимание особенностей готического романа», пишет в комментариях к сцене Нина Демурова), как идеальную декорацию к мистической драме.

Как и положено идеальному ухажёру, Генри вообще тонко чувствует и понимает специфику девичьей психики и устройство модной литературы, уже при самой первой встрече признаваясь Кэтрин, что сам с удовольствием почитывает громкие новинки.
Кэтрин этому изумляется.
Во-первых, признаваться в чтении низких жанров не очень принято, во-вторых, она уверена, что подобные тексты читают только женщины.

Однако, в переломные эпохи меняются не только представления о прекрасном, но и набор гендерных признаков – видимо, таким образом, Остин хотела показать, насколько её Генри продвинутый человек, именно поэтому способный в дальнейшем ослушаться отцовской воли и жениться на Золушке.

Заключительная фраза книги именно об этом: читатель должен сам решить (и эта присказка – тоже вполне эволюционная новация) «служит ли эта книга прославлению родительской тирании или оправданию сыновнего непослушания».

На балу, признавшись Кэтрин в чтении легковесных книг, Генри ведёт разговор, служащий для Остин натуральным вскрытием приёма – будущие любовники обсуждают не только актуальный книгоиздательский репертуар, но и рецепты по которым он строится и которые Остин заметно высмеивает.

Для этого она постоянно помещает Кэтрин в ситуации готического антуража, который, правда, разрешается совершенно по бытовому, ну, или же «нагнетает» суггестию полной прозрачностью своих писательских намерений, подобно Стерну проговаривая вслух то, о чём авторы обычно молчат.

«Здесь я могу покинуть Кэтрин простёртой на подобающем истинной героине бессонном ложе с головой на терниях облитой слезами подушки. И да будет она считать себя счастливой, если ей доведётся хотя бы один раз вкусить полноценной ночной отдых на протяжении трёх предстоящих месяцев».

Прямое обращение к читателю поверх персонажной мешпухи, идущее от Стерна, и наложенное на регулярную интертекстуальность, приближает творение к сложноустроенным структурам Диккенса и прочих романистов конца XIX века, по глупой терминологической привычке числимых нами в реалистах.
Впрочем, глумливо-гуманистический Диккенс, маячащий вперед, немного иная, хотя и не менее литературная тема.

Пока же интересно следить, как зарождается и начинает развиваться дискурсивная дистанция между автором, персонажами и читателем, подхватывающим эту практически постмодернистскую игру.

Точнее наш постмодерн, в кои-то веки, позволяет прийти к простому выводу: всё уже было и придумать новое (даже сам литературный постмодерн) почти невозможно.

Оказавшись в аббатстве, Кэтрин готовится к встрече с призраками и преступлениями. Ночью, оставшись в спальне (над древними стенами разыгралась буря, темные ветки стучат по стеклу, льёт как из ведра, она слышит удаляющиеся шаги), Кэтрин видит старинный, многоуважаемый шкаф, который вызывает у неё эмоций даже больше, чем у героев «Вишнёвого сада».

Этот древний шкаф оказывается максимально точной метафорой традиционного романа, который привык обещать своим читателям слишком много.

«Сердце Кэтрин учащённо билось, но она не теряла мужества. С выражением надежды на лице и горящим от любопытства взором она ухватилась за ручку ящика и потянула его к себе. Он оказался пустым. С меньшим волнением и большей поспешностью она выдвинула второй, третий, четвёртый ящики. Все они были в равной мере пусты. Она осмотрела все ящики до последнего, но ни в одном из них не нашла ровно ничего. Хорошо знакомая по прочитанным книгам с тем, как прячут сокровища, она не забыла о возможности существования у ящиков фальшивого дна, судорожно, но тщетно ощупав каждый из них изнутри. Оставалось необследованным только среднее отделение. И хотя она вовсе и не предполагала найти что-нибудь в каком-то уголке шкафа и отнюдь не испытывала ни малейшего разочарования в связи с произведенным осмотром, было бы глупо не довести его до конца, раз уж она за него взялась. Прошло, однако, некоторое время, прежде чем ей удалось открыть дверцу, – внутренний замок оказался столь же капризным, как и наружный. В конце концов и он отомкнулся. И здесь её поиски оказались не такими тщетными, какими были до сих пор. Жадный взор Кэтрин тотчас же заметил задвинутый в глубину, очевидно для лучшей сохранности, бумажный свёрток – и её чувства в этот момент едва ли поддаются описанию. Лицо её побледнело, сердце трепетало, колени дрожали…»

Буря за окном усилилась, свеча погасла. Кэтрин трясло, она не могла уснуть и завидовала спящим для того, чтобы Остин могла перенести разгадку сцены в следующую главу – мастера саспенса и хоррора обязаны владеть технологиями затягивания интриги.

Вот и Остин берёт натуральную мхатовскую паузу, чтобы утром кошмар превратился в пляжные шорты.

«Жадным взглядом впилась она в одну из страниц. То, что она увидела, её ошеломило. Могло ли это быть на самом деле или чувства её обманывали? Перед ней был всего лишь написанный современными корявыми буквами перечень белья! Если можно было верить глазам, она держала в руках отчёт от прачки! Она посмотрела на другой листок и нашла в нём те же предметы с небольшой перестановкой. Третий, четвёртый, пятый не открывали ничего нового. В каждом из них значились рубашки, чулки, галстуки, жилетки. Ещё два листка, написанные той же рукой, содержали столь же незначительные статьи, как то: пудру для париков, шнурки для ботинок и пуговицы для штанов, а самый большой листок, в который были завернуты все остальные, судя по первой корявой строчке: «За примочке гнедой кобыле», был счётом от коновала…»

Демурова настаивает, что у Остин нет лишних деталей. И точно.
Проходное описание, которое ни к чему не ведёт (в «Нортенгерском аббатстве», впрочем, их масса, так как суггестию же нужно как-то вырабатывать) внезапно всплывает на финальной странице книги, играющей роль эпилога.

Автора списков белья (им оказался будущий жених Элеоноры) Остин лишает даже имени, при этом объясняя почему.

«Относительно определённого юноши, который имеется ввиду, могу лишь добавить (помятуя о законах композиции, запрещающих выводить на сцену не связанные с фабулой персонажи), что это был именно тот джентльмен, после пребывания которого в Нортенгере там завалялся из-за нерадивости слуги свёрток счетов от прачки, вызвавший одно из самых волнующих переживаний нашей героини…»

Могу лишь добавить, что любая сцена с участием Кэтрин, как это и положено в сентиментальной, а, позже, романтической литературной матрице, можно описать как «одно из самых волнующих переживаний».





"Мэнсфилд-парк" Джейн Остин в переводе Раисы Облонской:http://paslen.livejournal.com/2150653.html
"Любовь и дружба", сборник "эпистолярных" новелл Джейн Остин: http://paslen.livejournal.com/2158162.html
"Грозовой перевал" Эмилии Бронте в переводе Надежды Вольпин: http://paslen.livejournal.com/2142335.html
"Шерли" Шарлотты Бронте в переводе И. Грушецкой и Ф. Мендельсона: http://paslen.livejournal.com/2184097.html
"Учитель" Шарлотты Бронте в переводе Наталии Флейшман: http://paslen.livejournal.com/2162418.html

http://paslen.livejournal.com/2195820.html