В дни московских кинофестивалей среди толпы, в которой белому человеку делать было, разумеется, нечего, всегда мелькала залетная особа, прибывшая туда по сомнительному "блату" с выкупившим плацкарт отрядом мешочников по комсомольской линии (в их числе обязательно были тупой еврей, стукач и cидор), чтобы подсмотрев зарубежного кино-барахла, было чем выебнуться по принципу "где родился, там и пригодился".

Подолгу в столице таким ловить было нефиг, и, провоняв недельными носками ночлежку, они отваливали обратно с плоскими "шутками" про чучхе, смотреть в одно рыло гнусавые переводы гриневея, живя по принципу "ко мне нельзя - у меня жена больная".

Особа ждала. когда для нее, опустившись до ее уровня, созреют республиканские центры, чтобы смыться туда от постылой "больной жены", от многочисленных, но мелких долгов, за которые, как правило, презирают, но не пиздят.

Она чувствовала, что и провинциальна я "элита" будет относиться к ней так же, как относились к ней в юности приблатненные покровители на районе, которым она тискала романы в обмен на защиту от менее начитанного хулиганья. Конечно, и там ей могли нахамить, могли унизить на пляже, жестоко разыграть, напоив до беспамятства в гараже... но могли и поощрить фирменным пластом, конфискованным у такой же овечки, иногда по наводке этой самой особы .

В стае нахальных, уже теряющих нюх джинсовых кобелей, особа смотрелась непрезентабельно, зато ее никто не кусал, потому что она хорошо знала свое место - где родился, там и т.д.

Кобели борзели, теряя нюх, дохли под колесами, доходили в спецприемниках, истекали кровью от клыков новых, молодых и глупых соперников, и только особа, не повышая голоса и сохраняя свой полудетский размер, седьмой десяток топчется на задворках собачьей свадьбы, предлагая ввести военное положение, дабы оградить вожделенную суку - Жену Больную от бесчестья и поругания...

*