Одним из самых острых вопросов, которые ставит передо мной прошлое, которое мне больше нечем пополнить, остается и читается предельно ясно - какова степень взаимного снисхождения между мною и Зайцевым?

Один из нас безусловно шел на поводу у другого, не превращая эту процедуру в нечто унизительное, сродни заискиванию молодняка перед полублатными "авторитетами" с Малого Рынка.

Зайцев учился в музыкальной студии, и мог при случае без пижонства ввернуть музыкальный термин, типа "остенато-состенуто", так, чтобы собеседник не дергался, мучительно припоминая, что означают эти итальянские слова.

Зайцев мог упомянуть Johnny Guitar и "Кариоку", не напевая мотив, потому что собеседник должен знать эти вещи, даже если их не играют в кабаках лет пятнадцать.

Злые языки говорили, что когда-то у Зайцева был контрабас, как будто в этом было что-то дурное, я бы сказал, сифилитическое.

Призрак старомодного инструмента мерещился мне в прихожей, но я не решался спросить у хозяина, куда он его дел, принимая из его рук стакан ледяного портвейна, после которого беседа переходила в агрессивно-консервативное русло, про всё, что касалось книг, групп и фильмов.

Вскоре мой изуверский пессимизм начал шокировать даже его.

Дорожа общением, он пытался мне неуклюже подыгрывать, перебарщивая с правизной.

Под знаменитым киоском на углу Ленина и Красногвардейской, он объявил Удо Юргенса вторым великим австрийцем после "одного немецкого пролитика".

Юргенс как раз промелькнул в одном из концертов артистов зарубежной эстрады - моложавый, самоуверенный, в отличие от живых трупов, которые я заставлял себя "осваивать", пугая девиц и собутыльников - Лу Рид, Гензбур, Нью Йорк Доллз.

Если присмотреться, Зайцев был похож на Джорджа Рафта, хотя я ни разу не видел его ни танцующим, ни пляшущим, даже в обществе тех двух сестер, что жили над "Детским миром".

Рафта он мог видеть только, сами понимаете, в роли Коломбо - "белые гетры" и всё такое. Хотя, чаще Зайцев напоминал Евстигнеева в роли Корейко.

Он что-то скрывал.

Был ли он счастлив в плане избранной ориентации, мне сказать нечего. Лично я не встречал счастливых людей среди семидесятников и семидесятниц, не в смысле болезней - они пришли позже, придут и ко мне, а в плане личной жизни.

В том энтузиазме, с каким он всучивал мне "Портрет художника в юности" и "Степного волка", безусловно была какая-то двусмысленность.

Хотя, эстетствующие работяги и не были редкостью в эпоху книжного бума.

Я видел у него на полке мужской одеклон. Жена его, дивно молвить - этим ребятам не было тридцати, напоминала Риту Морено.

Среди героев "Великолепной семерки" ему больше всех нравился "Бух" - Хорст Бухгольц.

Мне кажется, мы относились друг к другу бережно, не до конца проникая в суть нашей взаимной симпатии.

На фото Мамас энд Папас его страшно бесила меховая шапка Джона Филипса.