Клавишник помнил те места и команды, откуда басиста либо выгнали, без скандала, честно вытерпев испытательный срок, либо те, где ему отказали сразу.

Мест таких было немного.

Клавишнику было в точности известно, каким образом очутился в этом заведении каждый участник ансамбля. Более того, он прекрасно знал, как здесь оказался, за что сюда попал и он сам.

Марамоев, что в принципе не так важно, в коллективе не было, хотя кому как.

Гитарист был не тупее ударника и не бездарней басиста, но выглядел глупее остальных из-за свойственной гитаристам моложавости. Откуда-то у него был ребенок, у него был какой-то слух, собственный, выкупленный у окончательно спившегося коллеги "аппарат", и выпивал он на работе, надо сказать, меньше всех.

Все надежды клавишника были на взрослеющую дочь - волчицу в овечьей шкуре, в любую минуту готовую, об этом ему маякнул знакомый чекист, "съебаться отсюда любой ценой".

Куда? Та хоть в Югославию - клавишнику смутно импонировала эта страна-ресторан с бандитами и злым усатым бабьем в пилотках своих боевых товарищей.

Он видел себя на летней веранде, под гроздьями чеснока, одного, без отнимающих его парнус говнюков, поющим какую-то слащавую гадость об отце, так и не пришедшем с войны, за чужие, непривычные бумажки, которые обменяет на доллары и заживет еще лучше, и проживет еще дольше - как почти все люди, выучившие в детстве много нот, он легко умел писать сочинения, мыслил литературно.

Под разговоры бездарнейших ничтожеств про Джино Ванелли (его интересовал только Чик Кориа) он видел себя в зеркале на торцовой стене оркестровки, машинально ощупывая сквозь карман те рубли, что уже через час придется делить поровну с чужими ему людьми.

*