Зеркальные стены, как обычно, создавали иллюзию лишних кубометров, и, как зимой, стекло покрывала испарина. Немногочисленные патроны таращились на своих двойников, а те на них.

Нам предстояло убить полярный знойный день, а часы показывали всего двенадцать. Возможно они остановились в полночь, из солидарности с тем, чьи песни нам активно заказывали пару дней подряд, а потом - как обрезало.

После двух бокалов, мы молча, скрипнув калиткой, перебрались на общую крышу гаражей, подальше от деревянной параши, откуда несло в сторону проспекта.

Вскоре у нас за спиной вырос Носов со своим неизбежным "чувяяк, я вас категорически приветствую", заимствованным у старшего поколения лабухов, как бытовой сифилис через газировку.

Пришлось дать ему на портвейн. После глупого спора о значении Битлз, мы - все трое начали заговариваться, и очнулись уже по пути в частный сектор, где у Носа жил знакомый мент с "Юпитером" и полкой бобин со старым материалом.

У деклассированных бухариков почему-то всегда есть такой сентиментальный знакомый, и кто из них "фауст", а кто - "мефистофель" понять исключительно сложно.

"Мент" протянул мне общую тетрадь-каталог. В ней было дэвъяносто шiсть аркушiв" и ни одним больше или меньше.

Машинально я стал вчитываться в список песен Элвиса с переводом названий на русский. Два из них запомнились на всю жизнь: "Всё шевелится" и "Моя грязная любовь".

А дураки в поисках смыслов продолжали мусолить "Регтайм" в переводе Аксенова.

Нос отцепился от нас только возле райотдела. Следом за ним слинял и Кущ, сбрехав, что его ждет чувиха.

Вместо моллитв в голове зачем-то прыгали аккорды и слова итальянских песен, какая-то румынщина типа "ворэй сапэрэ". Хотя до восьми оставлось целых шесть часов, а исполнять их предстояло после десяти, потому что такое не звучит без бабок.

В последствии я несколько раз возвращался туда и смотрел на крыльцо поверх забора. Коттедж не подавал признаков жизни.

*