Почему ты их не записываешь? - сокрушался мой товарищ-спортсмен, с которым мы одно время совершали пробежки в парке, выслушав очередной рассказ черт знает о ком или о чем.

А зачем? Мы ведь и так общаемся, а написанное надо кому-то показывать, что-то с ним делать, выслушивая массу замечаний мимо кассы и так далее. Публикации напоминают пересказ сновидений незнакомым людям, а это симптом тревожный, хотя многие хорошие рассказы очень похожи на сон - например про Одрадека и не только, у Кафки. Этот удивительный персонаж изображен и назван таким образом, что в пересказе все его описывают по-разному.

Ты наверняка застал времена, когда исполняя “Мясоедовскую” на вечерах или смешанных свадьбах, в куплете про еврейскую больницу меняли слова и надо было петь “все её по-разному зовут”, хотя все знали, чья это больница? Вот так же и Обрадек - припоминая, как он выглядит, его почему-то очень по-чешски уменьшительно каждый норовит назвать “подставочкой”, “пюпитриком” и так далее, я даже слышал “треножничек” и “журавлик” от человека, изготовлявшего микрофонные стоечки такого типа. При этом текст про Одрадека (пардон, я кажется, оговорился) занимает меньше страницы.

Правда, одно дело зафиксировать сон или галлюцинацию на бумаге, выдумав ее из головы, потому что полноценных сюжетов во сне не показывают, и неадаптированные сны без солидной подписи (Ремизов хотя бы) примитивное и скучное дерьмо, но! - совсем другое дело вычленить и выдернуть из толпы, как комендант концлагеря, подходящего персонажа, почти, можно сказать, зачав без женщины безошибочный феномен!

Таких людей очень умел находить Стоунз.

У каждого свой “одрадек”, и у Стонза был свой собственный и не один. Если он, вымогая на выпивку, обещал продемонстрировать меценату диковинку или чудовище, обещание свое он выполнял, рад был тому или не очень несчастный зритель, показывая реальное живое существо, и это был наш советский человек а не игра бухого воображения.

Главный и наиболее аутентичный одрадек стал появляться в сопровождении Стоунза сравнительно поздно под самый конец декады, но одежда и прическа на нем были из прошлого десятилетия: голубоватые брюки клеш и волосы горшком, как у члена европейской бит-группы. Из-за этого я мысленно прозвал его Лорд Улли - в честь моих любимых немецких битовиков - The Lords.

Тем более это был резкий блондин, в отличии от рыжеватого Стоунза, почти альбинос.

Будучи почти оного роста и комплекции, на пару они смотрелись живописно, однако никто над этим новым дуэтом почему-то не зубоскалил, и вскоре я понял, почему.

Только с близкого расстояния можно было заметить, не смея потрогать или переспросить, что одна часть лица (он носил простые оптические очки) у одрадека представляет собою протезный муляж, включая скулу и глаз, и сзади под хаиром у него тоже стоит какая-то пластина.

И неудивительно, что в момент их приближения, когда они возникали на коротком горизонте городского ландшафта, их появление опережала некая потусторонняя дымка, и это ощущение возрастало по мере приближения двух тридцатилетних человечков, честно отмантуливших рабочий день в тресте Южэлектромонтаж.

Говорил одрадек мало и разговаривал тихим голосом, обращаясь только к Стоунзу, действительно как во сне говорят незнакомые люди, как медиум или оракул на пыльном матовом и двумерном заднике александрийского рынка.

Выпивая, не буйствовал и не паясничал, он вообще был предельно нейтрален, этот переживший нечто ужасное, инвалид-джентльмен.

Так же невозмутимо и без шума он растворился неведомо куда - рассчитался с работы, как выражались тогда, и уехал к матери, куда-то под Белгород... впрочем такие места тоже “все по-разному” зовут.

Определенно, далеко не каждый Франц это Кафка, так же ка не каждый Фрэнк поет как Синатра, хотя с Синатрой, не говоря уже про Кафку, у нас часто сравнивают хуй знает кого.

Рассказываешь одно, а в записи получается другое, как в жизни весельчака-авторитета, который держал троих доберманов, ни один из которых не успел поймать одну из трех пуль, застрявших у него в голове.

Мой приятель-спортсмен повесился как раз тогда, когда я по его совету все-таки стал переносить на бумагу то, что мог слышать только он и ветер в тополях Дубовой Рощи.

Между прочим “лорд” Улли Гюнтер тоже свалился со сцены на каком-то ностальгическом мероприятии, ударился головой и скончался от черепно-мозговой травмы. И все эти новости вспоминать не смешно, потому что я искренне люблю и уважаю всех упомянутых в этом разговоре людей и артистов.

Теперь, правда, я иногда все же записываю сновидения, и вот как выглядит одно из них: я с энтузиазмом объясняю, как мне видится экранизация моего цикла “В темноте”, где описана жизнь представителя моего поколения (не меня) сквозь дискографию Блэк Саббат.

Так вот - кто-то меня слушает, тот, кто меня зазвал и пригласил для разговора, однако ничего не отвечает, даже полушепотом “одрадека”, а я заливаюсь кенарем с тирольским напевом, типа, нам важно избежать дешевых эффектов (это всегда важно), не перегружая картину приметами времени, потому что сам облик болванки, манекена мутировал и не подходит для винтажной одежды, в которую мы его в принципе можем и должны наряжать, но это будет фальшь почему - а потому что так же как обнаженные любовники наших дней выглядят совсем иначе как их предшественники брежневских времен, пардон, мадам, миль пардон, поэтому месье, я предлагаю взять за образец что-нибудь вроде “Фальшивой Изабеллы” - пролог, это шум дождя, только без ударов колокола, угол стола, скудные марки в простом альбоме, драгоценная лупа, дефицитный пинцет. Мальчик-акселерат готовится к распродаже коллекции, решение для него тяжелое и тревожное, потому что разум опережает его физическое и гражданское, скажем так, развитие. Поэтому (мы не видим в кадре лица, но нам понятно, что это ребенок, ученик средних классов) я бы показал, что эти манипуляции проделывают руки взрослого человека - да хотя бы мои! вы могли слыхать, что в “Досье ИПКРЕСС” за Майкла Кейна нарезает овощи автор романа Лен Дейтон, пускай и у нас будет так, будет так, пусть всегда будет так, мама мне тогда сказала, пусть всегда будет так...

И тут увидев наконец лицо собеседника, я узнаю в нем говнюка, который семь лет назад наебал меня, или продинамил, в общем, с изданием моей книги. Только не во сне, а очень даже наяву. До сих пор противно.

*