Пересмотрел "Францию-песню", которой не видел точно лет сорок пять. Просмотр обставил по-советски, с прогулкой перед севнсом, назначенным на двенадцать двадцвть.

Во время ходьбы в нейтральном месте почти всегда припоминается что-нибудь важное. Забывать такие вещи самоубийственная роскошь, не потому что пропадут они, а потому что ты пропадешь без них, не успев поделиться, потому что делиться тебе будет нечем, а ты хорошо знаешь, как выглядят твои сверстники, которым нечего рассказать, как легко им живется без балласта ненужных подробностей, как грациозно их - "счастливых невесомых", переносит ветерок дешевых турпоездок с кучки на кучку чужой экзотики.

Без обретения утраченных деталей не обошлось и на сей раз.

Я вдруг отчетливо припомнил доверительный тон Сермяги, когда он зачем-то саказал мне на перемене, что в субботу уйдет с третьего урока.

На мой формальный вопрос "зачем", он ответил, что по телевизору должны показывать "Францию-песню", а для него это очень важно.

Так между нами, совершенно разными внешне, детьии нарастало, переходя во взаимовыручку, взаимопонимание. И, надо подчеркнуть, что Саша Данченко выступал инициатором этого поэтапного сближения.

А ведь это был жестокий уличный hustler с лексиконом и опытом сорокалетнего маньяка-рецидивиста, способный обмануть, убить, искалечить, любого, кто, по его понятиям, заслуживал расправы.

Об этом можно было бы не вспоминать, если бы раговаривали не два ученика третьего класса, из которых только одного приняли в пионеры, а более взрослые мальчики.

Я всё чаще зпмечаю, как сдвигаются по времени те или иные открытия соего скудного детства - ближе к отрочеству и юности. Вероятно от того, что мне всё сложнее воспроизвести остроту первых впечатлений в чистом виде, без монтажа. Хотя в душе моей ощущение новизны скорее обостряется, по мере того, как, замыкая цикл, колесо обзора приближает меня к тому месту, с котрого всё началось.

Смотреть "Францию-песню" мы бегали в "Хронику", крохотный кинотеатр-призрак класса Б, в одном из переулков еврейского квартала.

Никто в одиннадцать лет не произносил имя "Сальваторе Адамо", так как Сермяга, выделив его, в этом я убежден, самостоятельно.

За месяц до своей смерти в осеннем горсаду оно в его устах звучало точно так же. Для него это было по-прежнему "важно".

https://koznodej.livejournal.com/1836538.html