Финалом разыгранной драмы
Печально ложатся слова:
Империи первые дамы –
На Сент–Женевьев–де–Буа.

Красавицы, светские львицы,
Кого не убили в "чеке",
Уехали через границы,
Пропав в мировом далеке.

Теперь лишь на старых портретах
Из прошлого смотрят они
В каретах и кабриолетах,
В столетней туманной тени.

Княжны, баронессы, графини,
Любая – имперский алмаз,
Ликёром в хрустальном графине
Мерцают рассказы о вас.

Но здесь ваши шляпки и кольца –
На годы, считай, на века,
Как тряпка, в глазах комсомольца,
Которою дразнят быка.

И, значит, поэзии лира
Теперь безнадежно пуста:
Ушли вы из нового мира,
А с вами ушла... красота. 

Дмитрий Кузнецов

Внучки Афанасия Николаевича Гончарова, в их числе и любимица Наташа, росли бесприданницами. И когда впервые Александр Пушкин, еще женихом, приехал в Полотняный Завод, «бронзовая бабушка», статуя Екатерины II, заказанная прадедом Натали в память посещения императрицы гончаровской усадьбы, по-прежнему пылилась в подвалах дома. Ей была уготована незавидная участь — пойти на переплавку, чтобы хоть как-то поправить финансовые дела семейства. Наташина свадьба была уже не за горами. Статуя была назначена в качестве приданого Натали. Весила она сотни пудов и стоила, по расчетам, сорок тысяч рублей. Именно от ее успешной продажи во многом зависело, когда же наступит долгожданная свадьба. 

Пушкин — невесте: 
«Я раскаиваюсь в том, что покинул Завод — все мои страхи возобновляются, еще более сильные и мрачные». 

Отныне от статуи, «заводской Бабушки», как называл ее поэт, зависело все — душевное спокойствие, счастье, сама его жизнь! Она, «бронзовая гостья», таинственным образом вторглась в судьбу поэта и, словно живая властная государыня, противилась его близкому счастью. 

Вначале поэт словно подсмеивался над столь нелепым препятствием. 

Пушкин — невесте: 
«Что поделывает заводская Бабушка — бронзовая, разумеется? Не заставит ли вас хоть этот вопрос написать мне?»; 
«Что дедушка с его медной бабушкой? Оба живы и здоровы, не правда ли?»; 
«Афанасию Николаевичу следовало бы выменять… негодную Бабушку, раз до сих пор ему не удалось ее перелить. Серьезно, я опасаюсь, что это задержит нашу свадьбу…» 

Потом Бабушка начинает ему досаждать — он не выдерживает и гневается. 

Пушкин — невесте: 
«За Бабушку… дают лишь 7000 рублей, и нечего из-за этого тревожить ее уединение. Стоило подымать столько шума! 
Не смейтесь надо мной, я в бешенстве. Наша свадьба точно бежит от меня…» 

Поэт, обращаясь с просьбой о высочайшем позволении на переплавку памятника, его не видел и знал о нем, верно, только со слов Афанасия Николаевича. 

Много позже Александр Сергеевич отнесся великодушно к замечательному памятнику, который, по его словам, «был отлит в Пруссии берлинским скульптором». 

…Статуя Екатерины II являла собой величественное бронзовое изваяние высотой более трех метров. Сохранилось ее описание: императрица была представлена «в малой короне на голове, в римском военном панцире поверх длинного широкого платья, опоясанного поясом для меча, в длинной тоге, падающей с левого плеча. Левая рука приподнята, правая же опущена с указывающим перстом на развернутую книгу законов, ею писанных…» 

Пушкин — А. Х. Бенкендорфу (8 июня 1832): 
«Два или три года тому назад господин Гончаров, дед моей жены, сильно нуждаясь в деньгах, собирался расплавить колоссальную статую Екатерины II, и именно к Вашему превосходительству я обращался по этому поводу за разрешением. Предполагая, что речь идет просто об уродливой бронзовой глыбе, я ни о чем другом и не просил. Но статуя оказалась прекрасным произведением искусства, и я посовестился и пожалел уничтожить ее ради нескольких тысяч рублей…» 

Занимала судьба «заводской Бабушки» и двадцатилетнюю Натали. В годовщину своей свадьбы — 18 февраля 1833 года — она обратилась к «Его Сиятельству милостивому государю» князю Петру Михайловичу Волконскому, министру двора: 

«Князь. 
Я намеревалась продать императорскому двору бронзовую статую, которая, как мне говорили, обошлась моему деду в сто тысяч рублей и за которую я хотела получить 25 000. Академики, которые были посланы осмотреть ее, сказали, что она стоит этой суммы. Но не получая более никаких об том известий, я беру на себя смелость, князь, прибегнуть к Вашей снисходительности. Хотят ли еще приобрести эту статую или сумма, которую назначил за нее мой муж, кажется слишком большой. В этом последнем случае нельзя ли по крайней мере оплатить нам материальную стоимость статуи, т. е. стоимость бронзы, и заплатить остальное, когда и сколько Вам будет угодно. Благоволите принять, князь, уверение в лучших чувствах преданной Вам Натальи Пушкиной». 

Комиссия Академии художеств, состоящая из ректора Академии скульптора Мартоса, профессоров Орловского и Гальберга, упомянув в заключении «о достоинстве сего произведения», сделала и любопытное замечание: статуя «вовсе не может почесться слабейшею из произведенных в то время в Берлине». 

Князь Волконский ответил вежливым отказом, сославшись на «очень стесненное положение, в котором находится в настоящее время императорский Двор». 

Известно, что Пушкин предлагал купить статую Екатерины II поэту и камергеру Ивану Петровичу Мятлеву. Тот был хорошим знакомым Гончаровых и их соседом по калужскому имению. И что существенно — весьма богатым помещиком. Сделка так и не состоялась… 

По поводу «бронзовой бабушки» было еще немало хлопот и беспокойств, — продать ее удалось лишь осенью 1836-го «коммерции советнику» заводчику Францу Берду. Выручил за нее поэт не так уж много — всего три тысячи ассигнациями. 

Еще несколько лет пролежал заброшенный памятник (кстати, переплавленная статуя должна была пойти на барельефы Исаакиевского собора!) на дворе литейного завода, пока случайно не попался на глаза братьям Глебу и Любиму Коростовцевым, уроженцам Екатеринослава. Именно они способствовали тому, что статуя императрицы была выкуплена на пожертвования именитых горожан (за семь тысяч рублей серебром) и затем торжественно воздвигнута в центре губернской столицы, — на площади перед кафедральным собором, который когда-то заложила сама Екатерина. На пьедестале выбили слова: «Императрице Екатерине II от благодарного дворянства Екатеринославской губернии в 1846 году». 

Верно, Наталии Николаевне довелось о том знать… 

На Соборной площади памятник простоял почти семь десятилетий: в 1914-м, когда Россия объявила войну Германии, городские власти в патриотическом порыве решили перенести статую и установить ее перед зданием Екатеринославского исторического музея. 

Затем грянул революционный семнадцатый — «императрицу» свергли с пьедестала. И все же благодаря заступничеству директора исторического музея Д.И. Яворницкого бронзовая Екатерина была спасена: под покровом ночи ученый и его помощники закопали статую в землю. Лишь через два года памятник извлекли из тайника и установили в тихом музейном дворике. А в 1941-м в город Днепропетровск (бывший Екатеринослав) вошли фашистские войска, и вскоре, в ноябре, немецкая трофейная команда вывезла августейшую «бабушку» в Германию. И следы ее затерялись… 

Странствия бронзовой императрицы по Российской империи завершились столь же внезапно, как некогда и ее царствование: Берлин — Калуга — Полотняный Завод — Петербург — Екатеринослав и, возможно, — вновь Берлин. Круг мистическим образом сомкнулся. Есть в том некое таинство: немецкая принцесса София-Фредерика-Августа и самодержица Российской империи Екатерина II будто соизволила покинуть страну, где память о ее великих трудах и заслугах была предана забвению на долгие-долгие годы, и вернулась на родину, в Германию. 

Но вся эта необычная история дарит и надежду — весьма сомнительно, что прекрасное произведение немецкого искусства разделило участь простой глыбы металла и пошло на переплавку. Стоило ли ради того отправлять на ее поиски специальную команду! Если уж рукописи не горят, как утверждал классик, то и статуи не плавятся… 

А тогда, весной 1830-го, от решения Афанасия Николаевича зависело — быть ли свадьбе, выделит ли он внучке приданое? 

Гончаров-старший расщедрился и выделил своей любимице часть одного из своих поволжских сел в Нижегородской губернии. Сделал даже «Рядную запись», но дорогой подарок остался лишь… на бумаге. 

«Дедушка свинья, — гневался Александр Сергеевич, — он выдает свою третью наложницу замуж с 10 000 приданого, а не может заплатить мне моих 12 000 — и ничего своей внучке не дает». 

И как необычно соотносятся с этим резким, но справедливым отзывом поэта строки из письма самого Афанасия Николаевича, отправленным Пушкину из Полотняного Завода уже после замужества внучки: 

«Милостивый государь Александр Сергеевич! 
…Как я сказал, что нижегородское имение отдаю трем моим внукам, Катерине, Александре и Наталье, так и ныне подтверждаю тоже… Аще обстоятельства мои поправятся и дела примут лучший оборот, не откажусь сделать всем им трем прибавку и пособие. — Прося вас продолжения добрых ваших о мне мыслей и родственной любви, с почтением моим пребыть честь имею ваш, милостивый государь, покорный слуга Афанасий Гончаров». 

Но сколько было препятствий прежде, до свадьбы поэта. И не материального характера, а совсем иного рода! Афанасию Николаевичу «доброжелатели» нашептывали о Пушкине самые гнусные сплетни. И первой, кто встала на защиту чести своего жениха, была его Наташа! 

Наталия Гончарова — А. Н. Гончарову (5 мая 1830): 

«Любезный дедушка! Узнав через Золотарева сомнения ваши, спешу опровергнуть оные и уверить вас, что все, что сделала Маминька, было согласно с моими чувствами и желаниями. Я с прискорбием узнала те худые мнения, которые Вам о нем внушают, и умоляю Вас по любви Вашей ко мне не верить оным, потому что они суть не что иное, как лишь низкая клевета. В надежде, любезный дедушка, что все ваши сомнения исчезнут при получении сего письма, и что вы согласитесь составить мое счастие, целую ручки ваши и остаюсь навсегда покорная внучка ваша 

Наталья Гончарова». 

Писал деду своей невесты и Александр Пушкин: 

«Позвольте мне, милостивый государь Афанасий Николаевич, еще раз сердечно Вас благодарить за отеческие милости, оказанные вами Наталии Николаевне и мне. Смею надеяться, что со временем заслужу ваше благорасположение. По крайней мере, жизнь моя будет отныне посвящена счастию той, которая удостоила меня своего выбора и которая так близка Вашему сердцу». 

…А о той, первой поездке Пушкина в Полотняный Завод, сохранилось поистине бесценное свидетельство. 

Надежда Осиповна Пушкина, мать поэта, — дочери Ольге (июль 1830): 

«Он очарован своей Наташей, говорит о ней как о божестве, он собирается в октябре приехать с ней в Петербург… Он мне рассказывал о великолепном имении старого Гончарова, он дает за Наташей 300 крестьян в Нижнем… Малиновские говорят много хорошего о всей семье Гончаровых, а Наташу считают ангелом». 

Из книги Ларисы Черкашиной, «Наталия Гончарова. Любовь или коварство?» 

Источник: https://vk.com/wall-70409513_51161

Тает долгий зимний день… 
Всё слилось во мгле туманной, 
Неожиданной и странной… 
В доме сумерки и тень. 

О, мечтательный покой 
Зимних сумерек безбрежных, 
И ласкающих, и нежных, 
Полных прелести немой!.. 

В старом доме тишина, 
Всё полно́ дремотной лени, 
В старом доме реют тени… 
В старом доме я одна… 

Чуть доносится ко мне 
Шумных улиц гул нестройный, 
Словно кто-то беспокойный 
Тще́тно мечется во мгле! 

Ночь крадётся у окна… 
С бледной немощной улыбкой 
Тает день больной и зыбкий. 
В сердце сумрак… Тишина… 


1903 г или начало 1904 г

Уж ночь надвинулась. Усадьба засыпает... 
Мы все вокруг стола в столовой собрались, 
Смыкаются глаза, но лень нам разойтись, 
А сонный пёс в углу старательно зевает.

В окно открытое повеяла из сада 
Ночная, нежная к нам в комнату прохлада. 
Колода новых карт лежит передо мною, 
Шипит таинственно горячий самовар, 
И вверх седой, прозрачною волною 
Ползёт и вьётся тёплый пар. 

Баюкает меня рой милых впечатлений 
И сон навеяла тень сонной старины, 
И вспомнился мне пушкинский Евгений 
В усадьбе Лариных средь той же тишины. 

Такой же точно дом, такие же каморки, 
Портреты на стенах, шкапы во всех углах, 
Диваны, зеркала, фарфор, игрушки, горки 
И мухи сонные на белых потолках. 

1912-1913 годы

Князь Императорской крови Олег Константинович Романов.

Еду. Тихо. Слышны звоны 
Под копытом на снегу. 
Только серые вороны 
Расшумелись на лугу. 

Заколдован невидимкой, 
Дремлет лес под сказку сна. 
Словно белою косынкой 
Повязалася сосна. 

Понагнулась, как старушка, 
Оперлася на клюку, 
А под самою макушкой 
Долбит дятел на суку. 

Скачет конь, простору много. 
Валит снег и стелет шаль. 
Бесконечная дорога 
Убегает лентой вдаль.

Сергей Есенин.

А я вот не был на войне, 
Пришлось потом родиться. 
Но знаю, что у нас в семье 
С войны письмо хранится. 
Ещё, наверно, не женат 
Тогда на нашей маме, 
Писал отец, простой солдат, 
Влюблёнными словами: 

"Центральный фронт, июньский день, 
Умытых листьев шорох, 
И пахнет юная сирень 
Сильней, чем старый порох. 
Ты далеко, тебя здесь нет, 
Но для тебя я снова 
Собрал трепещущий букет, 
Прохладный и лиловый. 

В снарядной гильзе он стоит 
В землянке батальонной, 
Холодным пламенем горит, 
Как будто спирт зажжённый. 
Придут усталые друзья, 
Им тут светлее станет. 
Любовь моя, сирень твоя, 
Сияет и не вянет ". 

...А я вот не был на войне, 
Пришлось потом родиться. 
Но знаю, что у нас в семье 
С войны письмо хранится. 
И каждый год в июньский день 
Та память - рядом с нами, 
И мы с отцом несём сирень 
В подарок нашей маме. 

Евгений Долматовский.

Здесь Пушкин вечным властелином 
Царит во всем, живет во всех. 
И в птичьих трелях по долинам 
Звенит его задорный смех. 

Его с природой не поссорить. 
И, кажется, была пора, 
Когда он сам придумал Сороть 
Игривым росчерком пера. 

Сын, ты знаешь волшебное слово,
Что придаст тебе веры и силы?
Что превыше чего-то иного,
Что пребудет с тобой до могилы.

Что утешит в минуты печали,
Что поможет по жизни идти.
А его бесконечные дали
Помогают покой обрести.

Ты ему посвящай свои мысли,
Как молитву шепчи каждый день.
Без утайки, без зла, без корысти.
Это слово – Всевышнего сень.

Это слово, как будто мессия,
А еще безотказный пароль.
Это слово – «Святая Россия»,
Где тебе суждена своя роль...

Павел Бодряков

Эти руки женские,
Ласковые, нежные.
Доброту вселенскую
Раздавали бережно.

Жертва бескорыстная
В услуженье страждущим.
Человечность высшая
Благородством названа.

Ирина Ревякина

Художник Виктор Иванов.

Вздыхает ветер. Штрихует степи 
Осенний дождик – он льёт три дня… 
Седой, нахохленный, мудрый стрепет 
Глядит на всадника и коня. 
А мокрый всадник, коня пришпоря, 
Летит намётом по целине. 
И вот усадьба, и вот подворье, 
И тень, метнувшаяся в окне. 
Коня – в конюшню, а сам – к бумаге. 
Письмо невесте, письмо в Москву: 
«Вы зря разгневались, милый ангел, – 
Я здесь как узник в тюрьме живу. 
Без вас мне тучи весь мир закрыли, 
И каждый день безнадежно сер. 
Целую кончики ваших крыльев 
(Как даме сердца писал Вольтер). 
А под окном, словно верный витязь, 
Стоит на страже крепыш дубок… 
Так одиноко! Вы не сердитесь: 
Когда бы мог – был у ваших ног! 
Но путь закрыт госпожой Холерой… 
Бешусь, тоскую, схожу с ума. 
А небо серо, на сердце серо, 
Бред карантина – тюрьма, тюрьма…» 
Перо гусиное он отбросил, 
Припал лицом к холодку стекла… 
О злая Болдинская осень! 
Какою доброю ты была – 
Так много Вечности подарила, 
Так много русской земле дала!.. 
Густеют сумерки, как чернила, 
Сгребает листья ветров метла. 
С благоговеньем смотрю на степи, 
Где он на мокром коне скакал. 
И снова дождик, и снова стрепет – 
Седой, все помнящий аксакал.

Юлия Друнина.

(К фотографии Императрицы Александры Федоровны с Царевнами Ольгой и Татьяной). 

В тихой печали добрые лица, 
Ольга, Татьяна с Царицей стоят. 
Взгляд свой отводит Императрица, 
Души огнем состраданья горят. 
Раненых стоны не слышит столица. 
Грязью бросает в святую Семью. 
Нет Вам пощады, Императрица, 
Как и Царю, что принес нам войну!.. 
Время придет, и страна отрезвится, 
Будет в молитвах на Вас уповать... 
Молится с Дочками Императрица, 
Белой России Царица и Мать!

Владимир Невярович.

* * *
Ещё не скоро до победы,
Но на неделю с фронта – в тыл:
Прогулки, лес, велосипеды,
И – фотокадром день застыл.

Любовь Алёши и Наташи,
Блеснув орлом на пятачке,
Казалась всех романов краше
Девицам в Вышнем Волочке.

Лишь возмущённая курсистка 
Срывалась на суровый тон:
"Позвольте... велосипедистка
Для офицера – моветон".

У них же не было вопроса,
Внимать ли отзвукам молвы?
Шуршали тонкие колёса
Средь увядающей листвы.

Двум окрылённым и уставшим
Мир улыбался, как дитя. 
...Признали без вести пропавшим
Его три месяца спустя.

Дмитрий Кузнецов.

Ты явился к нам, Евгений, 
В строчках, сотканных из слез; 
Через тысячи забвений 
Все открылось и сбылось. 

Словно сердце вновь забьется, 
Как родник живой воды, 
Ведь не зря тебя «колодцем» 
Звали юные княжны. 

Подвиг твой живою скорбью 
Через время «прорастет», 
И целительной любовью 
Гимном жизни воспоет. 

Ты прославлен, нет сомнения, 
Там, где голубая высь; 
Помолись за нас, Евгений, 
За Россию — помолись!!!

Петр Кузнецов.

Софья Шувалова ( Воронцова).

Дитя, не смею над тобой 
Произносить благословенья. 
Ты взором, мирною душой, 
Небесный ангел утешенья. 

Да будут ясны дни твои, 
Как милый взор твой ныне ясен. 
Меж лучших жребиев земли 
Да будет жребий твой прекрасен.

А. С. Пушкин.

Я снова здесь, где радости обитель.
У Вас в гостях мне дышится легко.
И пусть красивых слов я не любитель –
Вы стали музой сердца моего.

Душа ликует от услады глаз,
Пьянит словами чудная беседа.
Мне кажется, среди невинных фраз,
Нас прилетели ангелы проведать.

И легкость дум, и трепетность мечтаний,
И ускользающее чувство бытия –
Любви грядущей тонкость очертаний,
Чудесных снов реалия моя.

Кружат мне голову чарующие ноты,
Романса звук мне будоражит кровь.
И сердце устремляется в высоты,
Где обретает вечную любовь….

Павел Бодряков.

В небе тают облака, 
И, лучистая на зное, 
В искрах катится река, 
Словно зеркало стальное… 
Час от часу жар сильней, 
Тень ушла к немым дубровам, 
И с белеющих полей 
Веет запахом медовым. 
Чудный день! Пройдут века — 
Так же будут, в вечном строе, 
Течь и искриться река 
И поля дышать на зное.

Ф. И. Тютчев.

Не танцуйте сегодня, не пойте. 
В предвечерний задумчивый час 
Молчаливо у окон постойте, 
Вспомяните погибших за нас.

Там, в толпе, средь любимых, влюблённых, 
Средь весёлых и крепких ребят, 
Чьи-то тени в пилотках зелёных 
На окраины молча спешат.

Им нельзя задержаться, остаться - 
Их берёт этот день навсегда, 
На путях сортировочных станций 
Им разлуку трубят поезда.

Окликать их и звать их - напрасно, 
Не промолвят ни слова в ответ, 
Но с улыбкою грустной и ясной 
Поглядите им пристально вслед.

Вадим Шефнер.