18 июня 1939 года в СССР вслед за мужем и дочерью вернулась Марина Цветаева, жила на даче НКВД в Болшеве (ныне Мемориальный дом-музей М. И. Цветаевой в Болшеве), соседями были чета Клепининых. 27 августа была арестована дочь Ариадна, 10 октября — Эфрон. 16 октября 1941 года Сергей Яковлевич был расстрелян на Лубянке (по другим данным — в Орловском централе); Ариадна после пятнадцати лет репрессий реабилитирована в 1955 году.
В этот период Цветаева практически не писала стихов, занимаясь переводами.

А.А. Фадеев писал 17 января 1940 года Цветаевой - о том, как ей устроиться в смысле жилья: "Единственный выход для Вас (...): снять комнату или две в Голицыно. Это будет стоить вам 200-300 рублей ежемесячно. Дорого, конечно, но при Вашей квалификации Вы сможете много зарабатывать одними переводами - по линии издательств и журналов. В отношении работы Союз писателей Вам поможет".
М. Белкина в книге о последних двух годах жизни Цветаевой сухо и страшно пишет: "...уже с декабря 1939 года переводы для нее становятся хлебом насущным - это единственный источник существования. Выбирать не приходится, она переводит подряд все, что ей предлагают, не зная языка, по тупым, безграмотным подстрочникам, стихи зачастую несуществующих поэтов, которые внушают ей свою бездарность". В другом месте: "20 строк в день, а когда и меньше, с чешского, сербского, хорватского, болгарского, грузинского, польского, испанского, еврейского - более чем с десяти языков". Однако Цветаевой хотя бы эти строки заказывали; уж не Фадеев ли приказал? У других не было и таких заказов. Не буду перечислять, у кого их не было. Да и не одну халтуру ей заказывали. Попадались ведь и Лорка, и Бодлер. Иной раз выполняла Цветаева заказы, для исполнения которых больше, думается, некого было пригласить - она пишет, как в 1940 году перевела "с немецкого на французский большую поэму Бехера". Но уж если "выпадал" Бодлер - да еще главный шедевр "Цветов зла", "Плавание", - то Цветаева делает 12 вариантов, добиваясь того единственного, который нам привычен, о котором она писала дочери в лагерь: "Мой лучший перевод - "Плавание" - Бодлера, потому что подлинник - лучший". Но и среди "неведомых" бывали нечаянные радости. 6 января 1941 года Цветаева записывает: "...нынче тащу поляков в Гослитиздат. Среди них один - замечательный (по усилию точно сказать - несказанно) - Юлиан Пшибось. Большой поэт целиком уцелевает в подстрочнике". Не все ее переводы сохранились: в дневнике есть упоминание о переводах из Байрона и Мицкевича (знать бы - на какой язык!), а где они? Но чаще записи такие: "После белорусских евреев, кажется, будут балты. Своего не пишу - некогда, много работы по дому". Белкина пишет: "Война застала Марину Ивановну за переводом из Гарсиа Лорки". Но есть еще более поздний документ: по дороге в Елабугу, в Казани, Цветаева опустила письмо, адресованное Татарскому отделению Союза писателей: "Вам пишет писательница-переводчица Марина Цветаева (...). Надеюсь, что смогу быть очень полезной, как поэтическая переводчица". Тов. Имамутдинов, которому писала Цветаева, обрел теперь бессмертие - Цветаева адресовала свое письмо ему. Кем был тов. Имамутдинов? Голос славы молчит.
 Марина Цветаева значительно раньше записала в дневник: "Добрая слава с просто славой - незнакома. Слава, чтобы обо мне говорили. Добрая слава: чтобы обо мне не говорили - плохого. Добрая слава: один из видов нашей скромности и вся наша честность".