Вселенная явилась ему, как некогда перед очами апостола Иоанна на Патмосе пронеслось, пылая, Грядущее.

Окостеневший, таинственный Египет поднялся из песков в виде мумии, за ней последовали фараоны, погребавшие целые народы, чтобы построить себе гробницу, и Моисей, и евреи, и пустыня. Свежая и пленительная мраморная статуя на витой колонне, блистая белизной, говорила ему о сладострастных мифах Греции и Ионии. А рядом латинская царица нежно ласкала химеру! Всеми причудами императорского Рима веяло здесь, вызывая в воображении ванну, ложе, туалет беспечной, мечтательной Юлии, ожидающей своего Тибулла. Он созерцал "Senatus populusque romanus"; всё мелькало перед ним, как туманные видения сна. Наконец, Рим христианский одержал верх; живопись отверзла небеса, и он узрел деву Марию, парящую в золотом облаке среди ангелов.

- Что в этом ящике? - спросил молодой человек. И указал рукой на большой четырёхугольный ящик красного дерева.
- О, ключ у него от хозяина! - с таинственным видом сказал толстый приказчик. - Если вам угодно видеть эту картину, Я осмелюсь побеспокоить хозяина.
- Осмелитесь?! - удивился молодой человек. - Разве ваш хозяин какой-нибудь князь?
- Да Я, право, не знаю, - отвечал приказчик.

Лучи яркого света ослепили его; в центре красноватого круга находился старичок, стоявший с лампою в руке и направлявший на него свет.
- Вам угодно видеть изображение Иисуса Христа кисти Рафаэля? - учтиво спросил его старик.
Стоило купцу произнести эти священные имена, как молодой человек всем своим видом невольно выразил любопытство, чего старик, без сомнения, и ожидал, потому что он тотчас же надавил пружину.
При виде этого бессмертного творения - благостная нежность, тихая ясность божественного лика тотчас подействовали на юношу. Голова спасителя, казалось, выступала из мрака, переданного чёрным фоном; ореол лучей сиял вокруг его волос, от которых как будто и исходил этот свет. Алые губы как будто только что произнесли слово жизни, и зритель искал его отзвука в воздухе, допытываясь его священного смысла, вслушивался в тишину, вопрошал о нём грядущее, обретал его в уроках минувшего. Словом, всю католическую религию можно было прочесть в кроткой и прекрасной улыбке, выражавшей, казалось, то изречение, к которому она, эта религия, сводится: "Любите друг друга!".
Картина вдохновляла на молитву, учила прощению, заглушала себялюбие, пробуждала все уснувшие добродетели. Впечатление этого чуда ещё усиливалось очарованием света: мгновениями казалось, что голова движется вдали, среди облака.