Франческо Ченчи думал о других людях только для того, чтобы показать своё превосходство над ними, воспользоваться ими в своих целях или ненавидеть их. Одним словом, портрет, который автор собирается нам нарисовать, ужасен.
Ф. Ч. скорее вызывает отвращение, чем любопытство. Жертвой его гнусных замыслов стала его же дочь, Беатриче Ченчи.
Он интересовался общественным мнением лишь постольку, поскольку мог его оскорблять.
Его преступления вынудили двух несчастных женщин обратиться к помощи убийц, прикончивших его у них на глазах. Из этих женщин одна была его супругой, другая - дочерью. Пусть читатель сам судит, виновны ли они. Современники считали, что их не следовало казнить.

Портрет Беатриче Ченчи можно было видеть в 1823 году в Риме, во дворце Барберини. Великий художник Гвидо прикрыл шею Беатриче куском материи и надел ей на голову тюрбан, изобразив в точности костюм, в котором эта девушка пошла на казнь. Лицо её нежно и прекрасно, взгляд больших глаз исполнен кротости; в них - удивлённое выражение человека, застигнутого в момент, когда он горько плачет. В её чертах нет ни тени римской надменности или сознания собственного величия.
Почти все иностранцы, прибывающие в Рим, прежде всего устремляются в галерею Барберини; их, в особенности женщин, привлекает портрет Беатриче.

Небо - пишет автор Ф. С. - не допустило, чтобы вышеупомянутое преступление осталось безнаказанным; как только весть о нём достигла Неаполя, главный судья послал королевского комиссара с поручением осмотреть тело и арестовать тех, на кого падёт подозрение в убийстве.
Мачеха Беатриче, Лукреция, сама Беатриче и её брат Джакомо имели возможность спастись, уехав из Чивита-Веккьи, но Бог не внушил им этой спасительной мысли.

В Риме никто не сомневался, что столь мужественная девушка будет вскоре выпущена на свободу. Но...
Синьора Лукреция, привыкшая к удобствам и роскоши, не могла вынести пытки на дыбе и рассказала всё.
Совсем иначе держалась Беатриче Ченчи, поразившая всех силой характера и твёрдостью духа. Она вынесла пытку на дыбе с неслыханным мужеством, не проявив ни малейшей слабости.
Его святейшество заподозрил Улисса Москатти, который вёл допрос, в том, что тот подпал под обаяние Беатриче и щадит её при допросах.

Повернув голову к сбирам, она сказала:
- Пусть мне прочтут показания моей матери, чтобы Я могла подтвердить то, что должно быть подтверждено и отвергнуть то, что должно быть отвергнуто.
Так и было сделано; она подтвердила то, что в показаниях соответствовало истине. У Фариначчи приведено несколько фраз из её показаний. Они трогательны своей простотой.

Перед смертной казнью, в восемь часов, Беатриче и её мачеха исповедались, прослушали мессу и причастились.
Когда им принесли платья, синьора Беатриче встала и сказала синьоре Лукреции:
- Матушка, час наших страданий приближается; нам надо приготовиться и в последний раз помочь друг другу.
Синьора Лукреция, отличавшаяся менее твёрдым характером, почти всё время плакала. Юная Беатриче вела себя мужественно: перед каждой церковью, устремив на неё свой взор, твёрдым голосом говорила: "Adoramus te, Christe!".
В это время несчастного Джакомо Ченчи пытали на тележке раскалёнными щипцами; он стойко переносил страдания.

Римский папа Климент VIII был очень озабочен спасением души Беатриче; в тот момент, когда она положила голову под нож, папа, который молился, дал ей папское отпущение грехов in articulo mortis ( в смертный час).
Перед этим она прочитала несколько псалмов и молитв во славу Божию; а когда перед ней наконец появился палач с верёвкой, сказала:
- Свяжи это тело, которое должно быть казнено, и освободи душу, которая сподобится бессмертия и вечной славы.

Вместе с останками Джакомо Ченчи они были перенесены во дворец тело молодой девушки щедро усыпанное цветами, было отнесено в церковь Сан-Пьетро-ин-Монторио. Беатриче была поразительно хороша; можно было подумать, что она спит.
Её похоронили перед главным алтарём и "Преображением" Рафаэля да Урбино.
Все римские францисканцы с пятьюдесятью зажжёнными свечами сопровождали её гроб.

Беатриче Ченчи, которая будет вечно вызывать сожаления, было ровно шестнадцать лет; когда она всходила на эшафот, её светлые локоны падали ей на глаза, и это придавало ей особенную прелесть и вызывало к ней сострадание.