Протодъякон (отец Олимпий) подходил уже к концу, когда к нему на кафедру взобрался псаломщик с краткой запиской от отца протоирея: по распоряжению преосвященнейшего владыки анафемствовать болярина Льва Толстого. "См. требник, гл. л." - было приписано в записке.
"Боже мой, кого это Я проклинаю? - подумал в ужасе дъякон. - Неужели его?"
Но, покорный тысячелетней привычке, он ронял ужасные слова проклятия, и они падали в толпу, точно удары огромного медного колокола.
Протодъякон вдруг остановился и с треском захлопнул древний требник. Там шли ещё более ужасные слова проклятий которые мог выдумать только узкий ум иноков первых веков христианства.
Ему показалось, что он упадёт в обморок. Но он справился. И, напрягая всю мощь голоса, он начал торжественно:
- Земной нашей радости, украшению и цвету жизни, воистину Христа соратнику и слуге, болярину Льву...
Он замолчал на секунду. И вдруг, наполнив своим сверхъестественным голосом громадный собор, заревел:
- Многая леееетааааааааа....
И вместо того чтобы по обряду анафемствования опустить свечу вниз, он высоко поднял её вверх.
Регент напрасно шипел на своих мальчуганов и зажимал им рты. Радостно они кричали на всю церковь: "Многая, многая, многая Лета".
На кафедру к отцу Олимпию уже взобрались: отец настоятель, отец благочинный, консисторский чиновник, псаломщик и дъяконица(жена отца Олимпия).
-Оставьте меня... Оставьте в покое, - сказал им отец Олимпий и пренебрежительно отстранил рукой отца благочинного. - Я сорвал себе голос, но это во славу божию и его.. Отойдите!
Он перекрестился и сошёл в храм. Он шёл, возвышаясь целой головой над народом, большой, величественный и люди невольно расступались перед ним, образуя широкую дорогу.
Дъяконица закричала:
- Что же ты это наделал, дурак окаянный! Наглотался с утра водки, нечестивый пьяница. Ведь ещё счастье будет, если тебя только в монастырь упекут, бугай ты черкасский. Убоище глупое! Заел мою жизнь!
- Всё равно - прошипел, глядя в землю, дъякон. - Пойду кирпичи грузить, в стрелочники пойду, в дворники, а сан всё равно сложу с себя. Завтра же. Не хочу больше. Не желаю. Душа не терпит. Но злобы не приемлю.
- Дурак ты! Верзило! - закричала дъяконица. - Я тебя в сумасшедший дом засажу, Я пойду к губернатору.... Допился до белой горячки, бревно дубовое.
Отец Олимпий остановился, повернулся к ней и, расширив большие воловьи гневные глаза, произнёс тяжело и сурово:
- Ну?!
И дъяконица впервые робко замолкла, отошла от мужа, закрыла лицо носовым и заплакала.
А он пошёл дальше, необъятно огромный, чёрный и величественный, как монумент.
