В это время в одном из частных театров заканчивала работу комиссия из местных адвокатов, которая вела дела жителей, пострадавших от последнего еврейского погрома. Все - помощники присяжных поверенных, люди передовые и добросовестные.
Джентельмен в песочном костюме говорил им:
- Дело наше очень ясное, оно займёт не более 6-7 минут. Видите ли: в местных газетах в отчётах о прискорбных и ужасных этих днях откуда-то стали появляться указания на то, что в числе погромщиков науськанных полицией и состоящих из пропойц, босяков и прочего отребья, входили также и воры. И мы, наконец, сочли себя вынужденными протестовать перед лицом всего общества против такого тяжкого обвинения. Вообразите себе, господа, положение тех, кого обвиняют огулом за то преступление, которого он не только не совершал, но и готов был ему противиться всеми силами. Мы заявляем, что это обвинение взведённое на нас, лишено не только фактической, но и логической подкладки.
А теперь представьте себе, что такая позорная, неизвестно кем пущенная клевета угрожает нашей свободе, нашему здоровью и даже жизни? В таком именно положении находимся мы, оклеветанные газетами воры. Мы, честные воры.. да, я говорю вам: мы презираем таких гадов. О да, они услужливо примут приглашение идти на погром; но одна мысль о том, что нас могут смешать с ними, гораздо для нас обиднее, чем самое обвинение в погроме.
Почти все мы грамотные и все любим чтение. И неужели вы думаете, что у нас не пылают души от гнева, когда нашу родину полосуют нагайками, расстреливают и плюют на неё? Мы - воры - с трепетом восторга встречаем каждый шаг грядущего освобождения!!
Каждый из нас понимает истинную суть погромов. Какой дьявольский ум изобретает эти погромы, эти каннибальские утехи для тёмных, звериных душ?!
Мы бываем повсюду: в кабаках, на базарах, по ночлежкам, по площадям, в порту. Мы видели, как грубо и не стыдясь, и не прячась, организовала полиция массовые избиения. Они предлагали нам принять участие, но никто из наших не стал настолько подл, чтобы дать хоть ложное, даже вынужденное трусостью, согласие. Я скажу про себя: меня трижды истязали полицейские сыщики; у меня отбиты лёгкие и печень. По утрам Я кашляю кровью, пока не отдышусь. Но, если мне скажут, что Я, пожав руку самого главного генерала от полиции, предотвращу такое же четвёртое избиение - Я откажусь! Ни деньги, ни угрозы, ни обещания не сделают нас наёмными братоубийцами или их пособниками!!
- Я скажу больше - продолжал вор. - Многие из нас во время этого погрома защищали избиваемых Наш товарищ Сысой Великий - вы его только что видели, господа, квартировал в это время у одного еврея и он отстоял своего хозяина с кочергой в руках против всей этой орды убийц. Согласитесь, господа, разве Сысой Великий не глядел в эти минуты прямо в лицо смерти? Другой наш товарищ - Мартын Рудокоп - оратор указал на державшегося сзади мужчину с тёмными глазами - спас старую незнакомую еврейку за которой гналась толпа этой рвани. Ему пробили голову железом, сломали в двух местах руку и перебили ребро. Он только что из больницы. Вот как поступили пылкие и сильные духом. Другие дрожали от злости и плакали от бессилия.
Я кончаю. Вы видите теперь, какие чувства вызвала в нас газетная клевета. Сделайте что-нибудь, чтобы снять с нас это кровавое и грязное пятно, так несправедливо нас заклеймившее. Я кончил.
Он отошёл от стола и присоединился к своим товарищам.
Адвокаты вполголоса перешёптывались, затем председатель встал и объявил:
- Мы безусловно доверяем вам и приложим все усилия, чтобы очистить ваши имена от этого тяжёлого обвинения. Вместе с тем позвольте выразить всем вам наше глубокое уважение за ваши горячие гражданские чувства.
И эти два человека стиснули друг другу руки крепким мужским пожатием.