1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. ...
Иллюстрации от Nina Brisley - (0)Источник: http://www.jystamps2000.com/Br...
Оживляющая камни - (0)strong> Итальянская художница Эрнестина Галлина (Ernestina Gallina) расписывает округлые камни...
Рисунки на камнях от Henry Lee. - (0)Марка Henry Cats & Friends появилась на свет в июле 2005 года в Тай...
Схемы для потрясающих аппликаций по ткани - (0).
Я - фотографПлагин для публикации фотографий в дневнике пользователя. Минимальные системные требования: Internet Explorer 6, Fire Fox 1.5, Opera 9.5, Safari 3.1.1 со включенным JavaScript. Возможно это будет рабо
ОткрыткиПерерожденный каталог открыток на все случаи жизни
Всегда под рукойаналогов нет ^_^
Позволяет вставить в профиль панель с произвольным Html-кодом. Можно разместить там банеры, счетчики и прочее
Создание аватарСервис для создания аватар в режиме онлайн. Позволяет вырезать из большой фотографии свою мордочку и сделать из неё аватару :) Есть возможность сразу же установить аватару в качестве своей основной.
Онлайн-игра "Empire"Преврати свой маленький замок в могущественную крепость и стань правителем величайшего королевства в игре Goodgame Empire.
Строй свою собственную империю, расширяй ее и защищай от других игроков. Б
Антонина_Николаевна Анна Тихонова. Вспоминая отца.Часть II Воскресенье, 10 Февраля 2013 г. 18:29 (ссылка) + в цитатник |
Анна Тихонова. Вспоминая отца.Часть II.
В школе меня не дразнили, но иногда подначивали. Когда получала «пятерку», двоечницы и завистницы могли крикнуть: «Конечно, ей пятерочки ставят, она же дочка Тихонова!» Я старалась не реагировать на эти выпады.
Училась я хорошо, но паинькой никогда не была. Бывало, прогуливала уроки с подружкой. Если об этом становилось известно дома, мне попадало от мамы. Я не хотела признавать свою вину, вспыхивала ссора. Папа не выносил скандалов и старался гасить наши конфликты. Когда мама начинала жаловаться:
— Аня меня не слушается, грубит! — он говорил:
— Ты сама виновата, Тамара, все исходит от тебя. Если двое не могут договориться, виноват тот, кто старше и мудрее.
Он всегда был на моей стороне. Для любимой Аннушки готов был достать Луну с неба. Лет в пятнадцать я «влюбилась» в необыкновенно популярного тогда Тото Кутуньо. Когда певец приехал в Москву на гастроли, папа достал билеты на его концерт, а в антракте провел за сцену! И вот стою я перед Кутуньо с букетом и — о ужас! — не могу выдавить из себя ни слова... Папа просит: «Скажи что-нибудь по-французски! Ты же можешь!» А у меня язык отнялся от страха. Хорошо что прибежал переводчик, стал знакомить Кутуньо с папой:
— Это наша звезда — Вячеслав Тихонов, который играл князя Андрея в фильме «Война и мир». А это его дочь.
— О-о! — заулыбался Тото. — Великий фильм, великий актер! Для меня большая честь познакомиться с вами!
Мы сфотографировались на память. Подарили певцу цветы и пошли в зал.
Кутуньо вышел с нашим букетом и обратился к публике: «Только что я познакомился с чудесной русской девушкой и хочу посвятить ей свою следующую песню». Положил цветы на рояль и запел Et si tu n’existais pas. (Эту песню, написанную Тото, когда-то пел Джо Дассен.) Я залилась слезами. Отец, глядя на меня, расстроился: «Ну вот, приехали. Будешь плакать — на концерт больше не поведу!» Но, конечно, он еще не раз ходил со мной и на концерты, и в театры — в «Современник» на спектакли с Нееловой, в «Ленком». Любимым нашим спектаклем был захаровский «Юнона» и «Авось». Мы побывали на
нем множество раз.
Раньше всех остальных папиных фильмов я посмотрела «Семнадцать мгновений весны». Мне было года четыре, но я помню, как плакала в конце, когда Штирлиц сидит на пригорке на фоне березовой рощи и за кадром звучит грустная-грустная музыка.
Я часто ревела на папиных картинах — и дома, и в кино. Оттого, что папа не рядом, а мне хотелось, чтобы он был со мной. А еще я каждый раз отчаянно сопереживала его героям. Особенно в фильме «Белый Бим Черное ухо». Этой трогательной историей мы с подружкой «проверяли» других девочек. Если плачет, значит, «наш человек», если нет — не наш, недобрый и черствый. Как-то в Красково большой компанией смотрели «Бима» по телевизору. Все плакали, а одна девочка не проронила
ни слезинки. Ночью мы с подружкой подбросили ей под калитку дохлую мышь! Это был знак наивысшего презрения!
Когда я рыдала на папиных фильмах, бабушка с дедушкой пытались меня успокоить: «Ну что ты, Ань, как маленькая! Это же кино!» А я отказывалась верить, что все понарошку, потому что не разделяла папу на экране и папу в жизни. Страдания героев воспринимала как его собственные муки. В каждом фильме отец действительно перевоплощался, становился другим. И не случайно у него в жизни часто проскальзывало что-то от Штирлица, что-то от Андрея Болконского — интонации, жесты, поворот головы.
Я рано почувствовала себя артисткой. Все детство занималась танцами, играла в школьной самодеятельности. В
десятом классе ходила во ВГИК к Сергею Федоровичу Бондарчуку. Он разрешил присутствовать на занятиях по актерскому мастерству, чтобы у меня было представление об учебе и будущей профессии.
Отец не хотел, чтобы я поступала в театральный. Он считал меня слишком чувствительной для этой зависимой и тяжелой профессии. Говорил, что двух артистов с фамилией Тихонов для нашего кино уже вполне достаточно.
Со своим братом Владимиром Тихоновым я общалась мало. Но иногда он приходил к нам на Рылеева. Мама не препятствовала. Это неправда, что она запрещала мужу общаться с сыном. Мама к Володе нормально относилась, всегда накрывала на стол. Они сидели вместе, разговаривали.
Брат был красивым и очень обаятельным. Он мне нравился. Но что-то в нем пугало. Я его дичилась. Может быть, потому, что Володя был старше на девятнадцать лет?
Иногда они уходили с папой в кабинет и что-то обсуждали за закрытой дверью. Я не вникала в тонкости их взаимоотношений, но видела, что с сыном папа совсем другой. Со мной он был свой, родной. А с Володей — слишком строгий, жесткий. В его голосе я слышала недовольство и раздражение. Он за что-то сердился на сына.
Слухи, ходившие в то время по Москве, о том, что у Тихонова-младшего проблемы с алкоголем и наркотиками, до меня не доходили. Брат прекрасно выглядел. Со мной вел себя приветливо. Старался наладить контакт: «Привет, сестренка! Как поживаешь? Ты уже совсем большая
стала. Говорят, собираешься в артистки? Ну что же, дело хорошее».
Рассказывал, как учился в «Щуке», показывал этюды.
У меня было странное чувство после его смерти летом 1990 года. Как будто я что-то предчувствовала. Буквально за неделю или две до этого печального события вдруг решила, что нам надо обязательно подружиться: «Раньше я была маленькая. А теперь взрослая. И тоже занимаюсь актерской профессией. Будем общаться на равных». Я тогда окончила ВГИК, начала сниматься. И тут брата не стало...
Наташа Варлей, его первая жена, ездила за медицинским заключением после Володиной смерти. Она рассказывала мне, что в его крови не было ни алкоголя, ни наркотиков. При этом до сих пор многие считают, что
мой брат умер от передозировки. Странная история. Но разгадки тайны, очевидно, уже не найти.
Отец очень переживал потерю Володи, но молчал, прятал эмоции. И потом не говорил со мной о брате. После его смерти эта тема у нас в семье была закрыта навсегда. Только однажды папа обронил: «Человек он был хороший, очень добрый и порядочный».
Папа и сам был удивительно порядочен, терпеть не мог, когда люди о ком-то злословили. Даже по пустякам. Иногда мы с мамой или бабушка могли отпустить реплику в адрес какой-нибудь актрисы в телевизоре. Папа это жестко пресекал: «Как так можно! Это нехорошо!» А сына он хвалил за то, что тот никогда ни про одного человека не говорил плохо. Не жаловался.
Мы вместе ходили на похороны. Я смутно помню, как все было, потому что боялась за папу. Видела, что ему тяжело. Он не отпускал мою руку. Как будто только мое присутствие давало ему силы выдержать эту муку...
Я поступала в «Щуку» и Школу-студию МХАТ, но в результате стала студенткой ВГИКа. И нашла в институте свою первую любовь.
Николай Вороновский учился на параллельном потоке. Я обратила на него внимание на показе студенческого спектакля «Трехгрошовая опера», где он играл Мэкки-Ножа. Коля был очень хорош. Высокий, статный, с длинными волосами. Вскоре мы познакомились и стали встречаться. Николай был старше на семь лет и уже кое-что повидал в жизни. Отслужил в армии, женился. В институт поступил, что называется, с улицы. Связей и влиятельных родителей у красивого и талантливого парня не было.
Однажды я заболела и он пришел меня навестить. Разулся в прихожей. Поставил на коврик кроссовки. Отец вышел в коридор, увидел их и обомлел. У Коли очень большой размер ноги. Я представила папе хозяина кроссовок, он переменился в лице. Когда Коля ушел, спросил у меня: «Что это за «снежный человек»? Огромный, лохматый».
Я объяснила. Родители нервничали, потому что у меня это был первый серьезный роман. Я была безумно влюблена. Однажды соврала, что еду к Кате Полугаевской, у нее и заночую, а сама рванула к Коле в общежитие. Был поздний вечер, когда я решила позвонить Кате, узнать, все ли в порядке. Пошли с Колей на вахту, звоним, а она в ужасе кричит: «Анька, хватай машину и мчись ко мне! Сюда
едет твой отец! Он обо всем догадался!»
Папа позвонил Кате и попросил меня к телефону. Подруга соврала, что я не могу подойти. «А может быть, ее просто нет? — спросил папа. — Ладно, я сейчас подъеду».
Мы поймали такси и как сумасшедшие помчались к Катьке.
Подъезжаем и видим папину «Волгу» у подъезда. Отец стоит рядом. Ждет нас. Мы вылезаем с Колей, подходим к нему. Он смотрит на меня бешеными глазами и бьет по щеке. Я — в слезы. Папа рявкает: «Садись в машину!» И идет на Колю с угрожающим видом. Тот пятится. Бежит к нашему такси, захлопывает дверь и кричит водителю:
— Гони отсюда!
— А кто это? — удивляется тот. — Вроде лицо знакомое. На Штирлица похож.
— Так это Штирлиц и есть! Быстрей давай! — просит Коля, и они срываются с места...
Пока мы ехали домой, папа молчал. Я понимала: он страшно зол из-за того, что я наврала. Это был единственный случай, когда отец меня ударил. Но я не обиделась. Получила за дело.
Родители волновались напрасно. Первое чувство редко заканчивается браком. И наши с Колей отношения к концу учебы во ВГИКе как-то сами сошли на нет. Однажды мы объяснились, и все закончилось. Коля уехал за границу.
Карьера моя складывалась неплохо. Я рано начала сниматься и была постоянно занята. Мы с папой всегда и
везде появлялись вдвоем: на фестивалях, премьерах — и почему-то вызывали этим ненависть некоторых коллег.
Помню, ныне покойный Михаил Андреевич Глузский прошипел нам в спину: «Ой... Сладкая парочка пришла!»
На одном из банкетов за столом рядом с нами оказался артист Л. Папа за мной ухаживает, по своему обыкновению, кладет в тарелку самое вкусное: «Вот тебе кусочек рыбки. И колбаску обязательно попробуй». И вдруг этот Л., передразнивая его, говорит противным голосом своей соседке Ларисе Голубкиной: «Возьми рыбки, деточка! Ну возьми же кусочек!» Я смотрю на папу — слышал или нет? По лицу непонятно. Акцентировать его внимание на этом выпаде я не стала. Зачем лишний раз трепать ему нервы? У меня уже был неудачный опыт.
Однажды на собрании дачного товарищества в Заречье, где я представляла нашу семью, на меня ни с того ни с сего налетел очень сердитый Василий Ливанов (он тоже там живет):
— Ты почему не здороваешься?! Что за неуважение!
Я в растерянности пролепетала:
— Да я и не думала, что вы меня знаете...
А дома со смехом обмолвилась об этой сцене папе. Он возмутился. Через несколько дней, встретив Ливанова, сказал:
— Негоже, Вася, так вести себя с молодой женщиной!
Тот сразу на попятную:
— Да что я... Да я ничего такого не говорил...
Конфликт был исчерпан, но папа все равно сильно расстроился. И я ругала себя за то, что проболталась.
Я не сразу поняла, что на некоторых людей действую как красная тряпка на быка. Папе они не решались открыто говорить гадости и отыгрывались на дочери. Для меня стало открытием, что отца недолюбливают некоторые актеры и режиссеры. Я была уверена, что Тихонова обожают абсолютно все — от самых простых зрителей до членов правительства, но, попав в кинематографическую среду, поняла, что это не так. Даже Татьяна Лиознова ревновала папу к его славе. Мама рассказывала, как съемочная группа «Семнадцати мгновений весны» ездила в свое время в Югославию в связи с показом сериала. Папа брал ее с собой. Вокруг Тихонова был страшный ажиотаж. В фойе гостиниц ставили таблички «Здесь остановился Штирлиц!» А Татьяну Михайловну в лицо не знали и почти не замечали. Папа на всех эфирах и встречах со зрителями старался ее выделить, выдвинуть на первый план: «А вот это — наш замечательный режиссер!» Напрасно. Лиознова стала избегать публичных мероприятий и прятаться в номере, ссылаясь на усталость или головную боль. Татьяна Михайловна не высказывала папе никаких претензий, но начала общаться с ним подчеркнуто сухо, и было видно, что она обижена.
Меня всегда очень ранили малейшие проявления недоброжелательности по отношению к папе. Я думала: «За что они так? Отец никому никогда не делал зла! Слова плохого ни о ком не сказал!»
И однажды поняла: некоторые люди не терпят тех, кто хоть чем-то лучше и удачливее, чем они. А папа был типичным баловнем судьбы, да еще без какой бы то ни было «червоточинки». Он не пил, не имел любовниц, не проигрывал деньги в казино, дистанцировался от киношной тусовки, не примыкал ни к каким группировкам и кланам и был немым укором тем, кто не мог похвастаться безупречной репутацией, крепкой семьей и любящей дочерью. Его не принимали, потому что он был другим. «Слишком хорошим», — как с сожалением сказала одна журналистка.
Папа видел отношение некоторых коллег и, думаю, страдал, но никогда не говорил со мной об этом. Уже после его смерти я нашла тетрадку. А в ней — короткую запись: «Мне тяжело жить. И морально, и физически». Уверена, написал он так не только потому, что был стар и болен. Отец остро переживал свое одиночество в профессиональной среде.
Мне и маме тоже часто доставалось рикошетом от недругов отца. Нас и сейчас не хотят оставить в покое. Придумывают гадости и небылицы о том, что мы не можем поделить квартиру и дачу, что я выгоняю маму на улицу. Комментировать этот бред я не собираюсь.
Кино «кончилось» в середине девяностых. Как большинство артистов, мы с отцом остались без работы. Мне казалось, что он мог попросить роль у кого-нибудь из друзей и знакомых, но папа считал это унизительным. Сторонился «чернухи» и пошлости, хлынувших на экран, и жил только творческими вечерами, с которыми постоянно ездил по стране. Зарабатывал немного. Еще в 1988-м со
своим другом, актером Юрием Чекулаевым, организовал творческое объединение на Киностудии имени Горького, впоследствии превратившееся в студию «Актер кино». Но Тихонов был только «вывеской», художественным руководителем. Ему платили небольшую зарплату, а бизнесом занимались совсем другие люди.
Я удивлялась, как странно они это делают. Не подбирают сценарии для отца, не снимают его в своих проектах. Одно имя Тихонова в те годы гарантировало коммерческий успех. Но только раз ему предложили главную роль в фильме «Вместо меня». Ее потом сыграл Олег Стриженов. Отец отказался. Наотрез. Я говорила:
— Зря ты это сделал. Материал неплохой.
— Я не могу предать своего зрителя и играть аморального типа, — сказал он. — Штирлиц и Андрей Болконский не могут опуститься до такой пошлости и гадости.
Когда дела на студии пошли совсем плохо, я решила спасать предприятие, созданное отцом. И стала директором «Актера кино». Мы работаем вместе, я и муж... Николай Вороновский.
Я ничего не слышала о Коле на протяжении двенадцати лет. Он жил и работал в Канаде. Ставил там шоу-программы. И вдруг звонок: «Здравствуй, Аня. Это я. Может, встретимся?»
Как ни странно, я не удивилась, будто знала, что он обязательно вернется в мою жизнь. Мы стали встречаться, и я поняла, что люблю Николая по-прежнему. Он говорил, что все эти годы не мог меня забыть. И буквально через неделю сделал предложение. Вскоре мы расписались. Живем вместе уже почти десять лет. Коля стал мне опорой.
Семнадцатого февраля 2002 года мы обвенчались в Елоховском соборе. У мамы случилось очередное обострение болезни, ноги совсем отказали. Папа «отдувался» за двоих. Он в этот день светился от счастья. Радовался, что я наконец сделала выбор.
С папой, единственным, я делилась даже тем, что не могла рассказать маме или подругам. Много лет назад у меня были серьезные отношения с одним человеком. Мучительные и запутанные. Папа за меня переживал, понимал, что это не тот мужчина, который мне нужен. Но не знал, как помочь. Однажды мы ехали в машине. Я спросила у папы совета, и он с
грустной и какой-то виноватой улыбкой сказал: «Ну что же делать? Что же делать, Анюта? Не знаю... Машиной, что ли, его задавить? Сяду в тюрьму...» Удивительно, но после этих папиных слов я успокоилась, как в детстве, когда он качал меня на руках.
Внуков я родила папе в июне 2005-го, сразу двоих — Вячеслава и Георгия. Мы с Колей назвали их в честь наших отцов. Мальчишки у нас совсем разные. Слава крупнее. А Гошка — шустрый, тот еще хитрован. И оба — страшные хулиганы. Везде лезут, все ломают, обдирают. Скоро папину дачу разнесут.
После родов родители запретили мне приезжать в Заречье: «Тут собака, кошка, не дай бог, что случится. А в городе и удобств больше, и поликлиника рядом. Первое время дети должны быть в Москве».
Когда мальчишкам исполнилось три месяца, папа приехал к нам. Мы усадили его на диван и дали подержать внуков. Он испуганно прижал их к себе: «Господи, какие они маленькие!»
Потом, когда дети переехали на дачу, я часто видела у него это растерянное и испуганное выражение лица. Он не знал, как обращаться с малышами. И страшно за них боялся. Часто повторял: «Берегите мальчишек! Берегите мальчишек!»
Сначала мы жили на даче только летом. Зимой перебирались в Москву. К отцу ездили на выходные — прибирались, привозили продукты, готовили еду.
Однажды папу всерьез прихватило. К счастью, мы с Колей оказались на даче. Хотели уехать в воскресенье, но из-за пробок — а может, по какому-то наитию — остались до понедельника. А утром папа закричал из своей комнаты: «Коля! Коля! Что-то грудь давит!»
Мы вызвали «скорую», и она отвезла отца в санаторий «Сосны» на Николиной горе. Там неплохие врачи. Отцу сразу сделали кардиограмму и поставили диагноз — инфаркт. Та же «скорая» повезла его в Москву, в ЦКБ. По дороге врач тихонько сказал мужу: «Можем не довезти».
Коля оставил отца в ЦКБ и, страшно расстроенный, вернулся на дачу. Они были очень близки. Муж относился к тестю как к родному отцу. Колин отец умер шесть лет назад. Внезапно. Пошел на рынок, упал и умер. Ему не было и семидесяти. Муж долго не мог оправиться от этой утраты...
В тот раз диагноз, к счастью, не подтвердился. Но мы с Колей решили поселиться с папой. Чувствовали, что его уже нельзя оставлять одного. Пару раз я пыталась предложить отцу переехать в город, но он и слышать об этом не хотел. Прирос к своему дому корнями, как старое дерево...
Прошлой осенью я забила тревогу. Папа очень сдал. Теперь он подолгу спал и стал безразличен ко многим вещам, интересовавшим его раньше. Вел себя нормально. Ел, гулял. Но вставал в два-три часа дня. В половине четвертого завтракал. И все — нехотя, с уговорами. Вывести отца из депрессии уже никто не мог. Раньше его поддерживали друзья и воспоминания о прошлом. Но постепенно все ушли: Ростоцкий, Гостев, Полугаевский... Из того времени с ним осталась только мама. Родители часто сидели летом на крылечке, о чем-то тихо беседовали.
Но теперь уже и прошлое перестало поддерживать папу. Мама рассказала: «Если позапрошлым летом мы очень много вспоминали, то теперь больше молчали. Просто сидели рядом. Однажды я спросила: «Помнишь, как ты снимался на Дону, у Бондарчука? Тебе дали выходной, и мы поехали на озеро. Жарили шашлыки и целовались в камышах». Папа насупился: «Ты меня с кем-то путаешь». Я онемела. Не знала, что подумать. Пошутил он или забыл?»
Мама волновалась за папу, но ничего не могла сделать. Ей едва хватало сил справляться с собственными проблемами. То и дело ее клали в больницу.
— Давай обследуемся в ЦКБ, — предлагала я отцу.
— Зачем? — удивлялся он. — У меня ничего не болит.
— Хорошо, тогда съездим в
поликлинику. Ты давно не был у врача.
— Не был — и не надо. Меня ничего не беспокоит.
Раньше папа ко мне прислушивался. А теперь не было ни малейшей возможности на него повлиять. Иногда казалось, он перечит специально, из какого-то детского упрямства. Если я просила о чем-то, часто отвечал: «Нет».
В ноябре прошлого года я несколько раз вызывала «скорую». Кардиограмма была неважная, и отцу посоветовали лечь в больницу. Он отказался.
— Мы вас предупреждаем, это может плохо кончиться, — сказали врачи очередной кардиобригады.
— Чему быть, тому не миновать, — слабо улыбнулся отец.
Он разговаривал с медиками с едва заметной издевкой. Они взяли расписку — отказ от госпитализации — и уехали.
Я почуяла беду за два месяца до папиной смерти и сделала все, что могла. У отца уже не было ни сил, ни желания бороться за жизнь.
Он даже не пил лекарств. Очередной врач спросил, что он принимает. Папа показал на тумбочку. Тот выдвинул ящик и увидел неначатые упаковки, задвинутые в дальний угол.
— Почему ты ничего не принимаешь? — огорчилась я.
— Сколько же можно! — огрызнулся папа.
— Сколько нужно! Ты должен пить эти препараты все время. И урологические, и сердечные.
Я стала сама приносить отцу горсть таблеток и следить, чтобы он их принял. Папа нехотя глотал разноцветные пилюли и умоляюще смотрел на меня своими голубыми глазами, будто спрашивая: «Ну что ты пристала?»
Однажды за завтраком я опять начала уговоры:
— Когда ты все-таки ляжешь в больницу? Тебе же сказали, дома оставаться опасно!
— Пожил и хватит, — сказал папа очень твердым голосом князя Болконского. Упрямо и надменно. — Восемьдесят один уже, пора о душе подумать.
Разговор этот состоялся за десять дней до его смерти.
А потом отцу стало плохо, но не с сердцем. Это была урология. Мы с мамой испугались (она была на даче), у него уже случались такие приступы. Я позвонила врачу в поликлинику, хотела посоветоваться. Перечислила препараты, которые у нас есть, сказала, что в прошлый раз папа принимал одно сильнодействующее средство.
«Не надо, — сказал врач, — подождите сутки, и так все пройдет».
А ждать уже было нельзя. Папу пошатывало. Когда он ложился спать, мама сказала: «Слава, ты ночью не вставай. Если понадобится, лучше позови кого-нибудь».
Папа не послушался, встал и сам пошел в туалет. Упал и всю ночь пролежал на полу. Спускаюсь утром из спальни, а он лежит! Я испугалась, а потом смотрю — живой, просто спит. Вызвали «скорую».
Мама, стоя на костылях, смотрела, как мы с Колей поднимаем отца, по ее щекам текли слезы.
Она предчувствовала смерть папы. Специально приехала на дачу, чтобы быть рядом с ним. В последние дни он очень ослаб, почти не вставал с постели и отказывался от еды. Ей приходилось уговаривать его как ребенка: «Ну пожалуйста, Славочка, съешь хотя бы сырничек, ну хоть кусочек!»
Потом она сказала мне: «Когда Славу посадили в кресло, чтобы отнести в машину, он с такой грустью посмотрел на меня. Я поняла – прощается...»
«Неотложка» отвезла папу в Кунцево, в ЦКБ. Я поехала с ним. Мама и Коля остались с детьми. Отец все время был в полусне. Иногда открывал глаза, видел, что я сижу рядом, и опять куда-то уплывал.
Мне не понравилось поведение врачей. У них был очень озабоченный вид, но при этом они говорили, что все нормально. Отца положили в реанимацию, мне велели ехать домой: «Завтра позвоните». Звоню утром и слышу, что состояние тяжелое.
— Как тяжелое?! Вчера вы говорили совсем другое!
— Вчера все было не так серьезно. А ночью отказали почки.
Я, рыдая, бегу к маме. Узнав, что произошло, она обреченно прошептала: «Это конец...»
Папу подключили к аппарату. Еще четыре дня он был жив. Я поехала в ЦКБ вместе с Колей. Ноги не слушались, голова кружилась... Мне
накапали успокоительного, и я смогла войти в палату. Села рядом с кроватью и взяла его за руку. Отец был весь в проводах. В артерию на шее ему вводили какую-то специальную жидкость. Он долго не мог разлепить веки, но наконец открыл глаза.
— Дочка пришла, Анюта...
Я обрадовалась:
— Ну, как ты? Лучше?
Вел он себя странно. Разговаривал медленно и не очень связно, как будто терял мысль. То со мной, а то с кем-то еще, как в бреду:
— Посмотри, какие здесь работают благородные люди!
— Где здесь?
— Здесь, в кино!
Мне стало страшно. А папа вдруг спрашивает:
— Где мама? Где мама?
— Мама на даче, — заплакала я.
Руки его все время двигались. Он пытался снять провода и тянулся руками к животу. Я позвала сестру: «По-моему, у него что-то с кишечником».
Она никак не отреагировала, только поправила провода. Я еще посидела, дождалась, когда папа уснул, и ушла.
На следующий день звонят из ЦКБ: «У Вячеслава Васильевича перитонит. Готовим к операции».
Я была в шоке. Врачи говорили, что у
отца нет ничего серьезного, а ему с каждым днем становилось все хуже! У меня началась паника. Я не знала, что делать. Казалось, сплю и вижу весь этот ужас во сне. Мама беспрерывно плакала. Коля старался держаться. Отец уже был без сознания, и разрешение на операцию подписывали мы с мужем.
Бедный мой папочка, он все выдержал — сильнейший наркоз и тяжелую операцию. Я была дома с мамой и детьми, а Коля все это время сидел рядом с операционной и потом подошел к врачу. Тот сказал: «Все прошло очень хорошо».
Муж уехал в полной уверенности, что тесть пойдет на поправку. И нас с мамой успокаивал: «Теперь все будет в порядке!»
Я очень надеялась на чудо. А мама предчувствовала неладное. Когда папу увезли в больницу, он приснился ей в зеркале. Как будто был уже в зазеркалье, с «той» стороны.
Прошел еще один день. Папа лежал в реанимации на искусственной вентиляции легких. Врачи не делали никаких прогнозов, сказали, надо подождать. Утром в пятницу четвертого декабря я, как обычно, занималась детьми. Одного повезла на машине на занятия в Одинцово, другого — в детский сад. В час дня мы втроем подъехали к дому. Смотрю: мама сидит на крыльце раздетая. На морозе! У меня сердце упало.
— Мама, что случилось?!
— Что-то мне нехорошо стало, — отвечает она. — Пришлось выйти на воздух. Пойду позвоню, узнаю про папу.
В больнице сказали: «Вячеслав Васильевич Тихонов умер буквально минуту назад». Мама почувствовала, что ее Славочки больше нет. Мы сели рядом, обнялись и заплакали.
Детей Коля взял на себя, чтобы мы могли побыть наедине со своим горем. Уложив маму, я несколько часов пролежала в спальне ни живая ни мертвая. Напилась лекарств и впала в прострацию. На следующий день как-то взяла себя в руки и в полуобморочном состоянии поехала с Колей в Москву. Надо было заниматься похоронами.
Все расходы взял на себя Союз кинематографистов. Но как же трудно было все организовать! Папа умер под выходные, поэтому оформить необходимые бумаги было невозможно вплоть до вечера понедельника.
В субботу позвонили с Новодевичьего кладбища: «Когда приедете выбирать место?» А официального разрешения не было. Оно появилось только через два дня. Дата похорон еще не была определена, когда по телевизору объявили, что они состоятся в понедельник. Кто это придумал? У Дома кино начал собираться народ. Мы попросили объяснить людям, что похороны будут во вторник. А в Союзе нас уговаривали назначить их на среду! Так, мол, удобнее. Мама сказала, что это немыслимо, позднее вторника хоронить нельзя. Это уже пятый день. Теперь в Союзе говорят, что это из-за мамы на похоронах Тихонова было мало народу: «В среду пришло бы гораздо больше! Мы не успели всех предупредить!»
На панихиде в Доме кино мы с Колей и мамой сидели на сцене. Я страшно боялась, что ей станет плохо. Но мама наглоталась таблеток и держалась из последних сил. Рядом с ней все время были двое друзей моего детства. Они поддерживали ее под руки, когда приходилось идти или стоять. Я не могла отделаться от неприятного ощущения, что в потоке людей вижу мало знакомых лиц. Кинематографистов можно было пересчитать по пальцам. «Неужели забыли? — с горечью думала я. — Тихонов не ходил на тусовки, не мелькал в телевизоре, и его просто списали в архив?» Сердце сжималось от боли и обиды. Но все, кто по-настоящему любил папу, пришли. И мне хочется сказать им спасибо — Сергею Соловьеву, Алексею Петренко, Виктору Ракову, Эльдару Рязанову... Многим папиным коллегам уже тяжело ходить на похороны, они сами очень немолоды и нездоровы. Я их не виню. А тем, кто помоложе, некогда, у них другие заботы... Люди постоянно приходят на папину могилу. На девять дней я купила лампадку. Прихожу, а там уже стоит одна, очень красивая. Белая, ажурная, со стеклом, чтобы огонь не погас на ветру. Свеча на могиле все время горит.
Дети меня спрашивали: «А где теперь дедушка? На небе?» Мы на похороны сыновей не брали, но не стали врать, что он уехал. А в Новый год пошли с ними на елку к друзьям. Там был Дед Мороз. Малыши водили хороводы, читали стихи. И вдруг мой Слава громко спросил: «Дед Мороз, а ты не встречал на небе моего дедушку? Как он там, не знаешь? Мы по нему скучаем...»
Дети о нем помнят и думают. Как и все, кто любил папу.
Серия сообщений "Актеры и актрисы":
Часть 1 - Одри Хепберн – как много в этом имени. Вторник, 22 Января 2013 г. 15:23 (ссылка) Процитировано 11 раз + в цитатник
Часть 2 - КОРОЛЕВА ГОЛЛИВУДА ЭЛИЗАБЕТ ТЕЙЛОР Суббота, 02 Февраля 2013 г. 10:37 (ссылка) Процитировано 3 раз + в цитатник
...
Часть 5 - ПРИНЦ ОБАЯНИЯ ч. 1 Цитата Среда, 04 Июля 2012 г. 16:28 (ссылка) + в цитатник
Часть 6 - Анна Тихонова. Вспоминая отца.Часть I.
Часть 7 - Антонина_Николаевна Анна Тихонова. Вспоминая отца.Часть II Воскресенье, 10 Февраля 2013 г. 18:29 (ссылка) + в цитатник
Часть 8 - Прекрасные принцы советского кинематографа. Часть 2 Среда, 13 Февраля 2013 г. 15:02 (ссылка) + в цитатник Прочитало: 20 за час
Часть 9 - АКТРИСА ЛЮБОВЬ ОРЛОВА Вторник, 12 Февраля 2013 г. 14:52 (ссылка) Процитировано 1 раз + в цитатник Прочитало: 2 за час / 7 за сутки / 35 за неделю
...
Часть 37 - Я дважды снималась не с девочкой, а с живым чудом – с Наташей Защипиной. Фаина Раневская
Часть 38 - «Кудрявое солнышко» - Ширли Темпл
Часть 39 - Шаржи Олега Васильева и эпиграммы Гафта
Domenika_Live обратиться по имени
Понедельник, 11 Февраля 2013 г. 02:41 (ссылка)
| Комментировать | « Пред. запись — К дневнику — След. запись » | Страницы: [1] [Новые] |
