— Тамара, зря ты заставляешь Славу вешать белье.

— Я не заставляю, — удивилась мама, — он сам.

— Ты что, не понимаешь? Все его поклонницы ваш балкон разглядывают в бинокль. У них Тихонов всегда под прицелом. Тем более с пеленками!

Одно из самых ранних воспоминаний: папа держит меня на руках у окна и приговаривает:

— Анечка, давай попрощаемся с машинками. Баю-бай, машинки! До завтра!

— Баю-бай, — шепчу я.

За окном темно. Внизу — вереница огоньков от машин, проезжающих по Садовому кольцу. Мы уже переехали с

«Фрунзенской» в трехкомнатную квартиру в высотке у Красных ворот. Если отец был дома, укладывал меня спать всегда он.

Он был мужчиной надежным, домовитым, неплохо готовил. Я очень любила «папину» еду: яичницу с жареным «Бородинским» хлебом и «рыбацкий суп» с сосисками и колбасой. Правда, отведать их мне удавалось не часто. Отец много снимался, но даже когда он отсутствовал, я чувствовала его заботу и любовь. Он присылал письма со смешными картинками, звонил, привозил подарки. И никогда не ругал. Не помню, чтобы меня наказывали: шлепали, ставили в угол, — хотя я была обычным ребенком. И посуду била, и вещи портила, и на стенках рисовала. У меня все обои в комнате были разукрашены каляками-маляками, но родители считали это нормальным: ребенок растет, развивается, постигает мир.

В детстве только один раз папа был со мной строг, когда я чуть не довела до инфаркта бабушку Александру Петровну. Он не бил, не ругал — просто поговорил. Но как! У него был такой «страшный» голос для особых случаев, от которого меня просто трясло. Случилась эта история летом, я жила на даче в Красково с мамиными родителями.

Мы с подружкой играли в партизан. Прятались на нашем заросшем кустами и сорняками участке и писали друг другу донесения: «Немец читает газету», «Немка пошла в туалет». Это про бабушку и дедушку. Я их не слушалась, не появлялась, когда меня звали. Бабушка с ума сходила. Она была грузная и не могла бегать за внучкой вокруг дома, когда та в

очередной раз сидела в засаде. Однажды у нее из-за меня прихватило сердце, и бабушка, не выдержав, пожаловалась папе. Он сказал только: «Ты жестокая. Разве можно так обращаться с пожилым человеком? Представь на минуту — а если бы от твоих художеств у нее сердце остановилось?»

Я страшно испугалась и папиного голоса, от которого мурашки бежали по спине, и мысли о том, что могла потерять любимую бабу Шуру, — и дала слово больше не безобразничать.

Отец никогда со мной не нежничал, не сюсюкал, но ближе и дороже человека для меня не было. Помню, как замирала от восторга и счастья, когда в воротах дачи появлялась его белая «Волга»: «Ура! Папа приехал!» Если раздавался звонок: «Девчонки, завтра буду в Москве — готовьтесь!» — места

себе не находила от радости. Мама резала салаты, жарила цыпленка табака и папину любимую картошку с луком. Он ел и нахваливал.

Я очень любила скромный деревянный домик, который мы снимали в Красково на протяжении пятнадцати лет. Эти годы — самые счастливые в моей жизни. Родители были молоды и полны сил, друзья наши живы и здоровы. И Григорий Маркович Рималис, заместитель директора Киностудии имени Горького, и режиссер Игорь Гостев, и, конечно, Ростоцкие и Полугаевские (семья знаменитого гроссмейстера). Мы играли в волейбол, устраивали шумные застолья, пели песни, резались в карты. Я в шесть лет уже знала все игры.

В нашей компании взрослые солидные люди резвились как дети. Заводилой был папа. В нем словно существовали два разных человека: серьезный, сдержанный и абсолютно закрытый для посторонних Вячеслав Васильевич Тихонов и веселый, хулиганистый Слава, которого знали только близкие.

Отец обожал розыгрыши. Из зарубежных поездок привозил смешные игрушки — резиновых мух и тараканов в натуральную величину, «пукалки» в виде подушек на стул и «невыпиваемые» рюмки с водкой. Все это мы с ним потихоньку подсовывали нашим друзьям и наслаждались произведенным эффектом. Гости хохотали, никто не обижался.

Все события мы отмечали только дома. Ресторанов папа избегал. К нему там обязательно приставали поклонники, это его очень раздражало.

Отец любил спокойно посидеть за столом, угостить друзей. Он всегда

заботился, чтобы холодильник был забит едой. Мама возмущалась: «Слава! Ну куда ты столько накупаешь? Сейчас что, война?» А ему хотелось порадовать гостей чем-нибудь вкусным. Завидев Тихонова, продавцы тут же доставали из-под прилавка любой дефицит.

Папа был щедрым человеком. Всем помогал, раздавал деньги взаймы — без отдачи. А сколько квартир и машин для коллег он «пробил», будучи секретарем Союза кинематографистов! К сожалению, многие из тех, кому он помог, об этом давно уже забыли и даже не пришли на его похороны...

Мы жили неплохо, но не особенно богато. Точно так же, как тысячи других семей. Драгоценностей и антиквариата родители не нажили. Мама шила себе туалеты в ателье магазина «Москвичка» на проспекте Калинина. И только иногда кое-что покупала в «Березке». Там одевались дипломаты и фарцовщики. Мы до их материального уровня не дотягивали. Я поняла это, когда пошла во французскую спецшколу на Арбате. Здесь учились не самые простые дети, но «дипломатических» отпрысков было видно сразу — по портфелям, ручкам, заколкам для волос. И держались они соответствующе — на всех смотрели свысока.

Родители старались меня приодеть. Но у той же Кати Полугаевской в этом смысле было больше возможностей. Ее папа чаще бывал за границей. И платили шахматистам больше, чем артистам. У отца были крошечные суточные, поэтому он обязательно брал с собой какие-нибудь сувениры, водку, икру, чтобы продать их или на что-нибудь обменять. Сейчас я понимаю, как папа ужасно себя при этом чувствовал. Но мама давала поручения, и он старался их выполнить. Обращался за помощью к женщинам, которые были с ним в поездках: «Как вы думаете, что мне лучше взять Тамарочке? А может быть, вы это померяете? У нее такой же размер».

Отец радовался как ребенок, когда удавалось купить нам что-то красивое. Однажды ему предложили выступить в Сибири за шубу. И он согласился. В результате его обманули. Сказали: «Шубы кончились. Берите меховые шапки на эту же сумму». Делать было нечего — не возвращаться же с пустыми руками. И папа привез целую сумку шапок. Мы их потом дарили и сдавали в комиссионку. Как же нелепо и странно была устроена жизнь!

В детстве я, конечно, многого не понимала. И чувствовала себя дочерью волшебника: «Папа может все. Не зря же ему поклоняются люди!» Помню, идем по Арбату, а вокруг слышится шепот: «Тихонов! Тихонов!» — «Где? Где?» — «Да вон, смотри!» На него показывали пальцем. Вокруг тут же собиралась толпа.

Когда мы уже жили в доме Министерства обороны на улице Рылеева у метро «Кропоткинская», у нашего подъезда постоянно дежурили женщины, влюбленные в отца. Некоторые приезжали с детьми и встречали его криками: «Это ваш ребенок! Смотрите, как похож!» Консьержке даже приходилось вызывать милицию, чтобы утихомирить особенно буйных.

Отец довольно спокойно реагировал на проявления народной любви. Давал автографы. Вежливо улыбался. Никогда не говорил: «Оставьте меня в покое!» Но он не был скромнягой-отшельником, как любили о нем писать в последние годы. Тихонов знал себе цену и вел себя как настоящая звезда. Терпел восторги поклонников, но если они ему надоедали или ситуация не соответствовала настроению, очень твердо ставил людей на место.

Папины фанатки ко мне, к счастью, не приставали. А маме часто говорили гадости — и в спину, и по телефону. Родители вели учет особенно наглых телефонных хулиганок. Узнавали через милицию их номера. Когда «рассекреченная» звонила в следующий раз, ей говорили: «У нас есть ваш номер, будете и дальше хулиганить — обратимся в милицию и вам отключат телефон». В старой записной книжке до сих пор сохранился список на букву «д» — «дурочки».

Осознание того, что я не просто Анечка, а дочка Тихонова, ко мне пришло еще в садике. Сейчас трудно себе

представить масштабы папиной популярности. Кино было одной из немногих радостей советских людей. А Тихонов — одним из самых любимых артистов. Когда он появлялся в детском саду, воспитательницы расцветали. А дети смотрели с недоумением и интересом: что это за папа такой особенный у Ани?

Поблажек дочке Тихонова не делали, но одна девочка почему-то меня невзлюбила. Отнимала игрушки, дразнила. И однажды я заявила родителям, что больше в сад не пойду. Отец отправился со мной — разбираться. Отвел мою мучительницу в сторонку и стал ей что-то выговаривать своим «страшным» голосом. Я слышала только обрывки фраз: «Ты хочешь, чтобы я поговорил с твоими родителями?.. Смотри, если будешь обижать Аню...» С тех пор девчонка перестала меня доводить.     (ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ)...