Расстрелянный в сталинском лагере священник Павел Флоренский известен прежде всего как богослов и ученый-естественник. 
Но есть в его наследии и другое, не менее значительное: счастливый и одновременно трагический опыт отцовства. 
При всей своей уникальности, этот опыт понимания детей может быть востребован и в наши дни. 

 Семья — это встреча, пронизанная разлуками. Расставаний в жизни каждой семьи не счесть, ведь вот утром уходит отец на работу, обычное дело для взрослых (велика беда — подождать до вечера!), а для маленькой дочки — это горе. Она плачет, хватает отца за ноги, причитает, будто провожает его на фронт. Взрослые принимают такое поведение за каприз, недомыслие, свойственное малышам. А на самом деле, это «взрослые уже многого не понимают» (так писал Флоренский в своих воспоминаниях о детстве). 

Семья, если это действительно союз любящих сердец, а не принудительное существование на одной территории, — она годами и десятилетиями испытывается на разрыв. Родители и дети, старики и внуки — им каждый день и каждую ночь приходится усилиями взаимного притяжения сжимать время и пространство. Это огромная нравственная и психологическая нагрузка, большое испытание. 
Когда же речь идет о такой разлуке, которой подверглись в 1920-е — 50-е годы неисчислимое множество семей, то это уже не просто испытание, а мученичество и подвиг:

Русский философ и священник Павел Флоренский был арестован 25 февраля 1933 года. Находясь годами в заключении, за тысячи километров от дома, фактически обреченный в земной жизни на вечную разлуку с семьей, он вопреки обстоятельствам продолжал жить домом и жить в семье. Переписка, пусть и подцензурная, стала последней надеждой, последним духовным пристанищем для всех, кто был вырван из родной среды. Лишь посредством писем можно было подать о себе весть и сохранить духовную связь с близкими.

Оказавшись в заключении, он более всего опасался отчуждения поколений внутри семьи. Он боялся, что дети, которых он оставил подростками, сочтут свой дом потерявшим всякую привлекательность, променяют его на молодежные компании, начнут ссориться между собой. А все это могло случиться, ведь во время обысков дети пережили страшный стресс. На их глазах квартиру перевернули вверх дном, забрали всю библиотеку, вплоть до детских книг. Жена Флоренского Анна Михайловна с горечью писала мужу: «Книги у нас отняли твои и наши любимые… Мика сегодня целый день, бедняга, проплакал о книгах…». 

Павел Александрович пишет старшей дочке: «Дорогая Оля… Я чувствую, ты не научилась ценить дома и окружающих, а этого никогда уже впоследствии не будет. Мамочка гораздо ценнее и дороже всяких вещей и людей, которые кажутся ценными, но неизмеримо менее содержательны, чем она. <…> Крепко целую тебя, дорогая. Не унывай и не забывай»*. Он возвращается и возвращается к этим мыслям, пытаясь найти всё новые аргументы: «Дорогой Олень… Говорю о мамочке, о братьях и о Тике, которых ты не замечаешь из-за своих товарищей, между тем как товарищи — дело временное, а близкие — навсегда. Надо … не прельщаться нарядным взамен существенного. А чужие люди неизбежно наряднее своих, ибо они — в гостях, в гости же всегда наряжаются…»  «Дорогой Олень… Товарищеская среда потому перетягивает к себе все внимание, что товарищеские отношения, в сущности, безответственны: каждый отвечает сам за себя и каждый занят своими интересами. Поэтому в ней легко. Но эта легкость есть легкость пустоты, а подлинное требует усилия, работы и несет ответственность… Того, что может дать родной дом, не даст потом никто и ничто, но надо заработать это, надо самой быть внимательной к дому, а не жить в нем как в гостинице». 

 А начинался этот диалог с детьми задолго до рокового ареста. Флоренский думал о разлуке еще в ту пору, когда старшие дети (Василий и Кирилл) были совсем малы, а младших (Ольги, Михаила и Марии-Тинатин) еще не было на свете. После Февральской революции, хорошо понимая, что это лишь начало катастрофы, 35-летний отец Павел Флоренский задумывается о духовном завещании детям. Он, будто предчувствуя, что его дети рано осиротеют, старается как можно яснее и доступнее выразить свои заветные мысли:

-«Дома, библиотеки, вещей не продавайте, без самой крайней нужды.

- Не ищите власти, богатства, влияния... Нам не свойственно все это; в малой же доле оно само придет, — в мере нужной. А иначе станет вам скучно и тягостно жить.

- Будьте всегда в жизни добры к людям и внимательны. Не надо раздавать, разбрасывать имущество, ласку, совет; не надо благотворительности. Но старайтесь чутко прислушиваться и уметь вовремя придти с действительной помощью к тем, кого вам Бог пошлет как нуждающихся в помощи.

- Не делайте ничего безвкусно, кое-как. Помните, в “кое-как” можно потерять всю жизнь...  Кто делает кое-как, тот и говорить научается кое-как, а неряшливое слово, смазанное, не прочеканенное, вовлекает в эту неотчетливость и мысль. Детки мои милые, не позволяйте себе мыслить небрежно. Мысль — Божий дар и требует ухода за собою.

- Почаще смотрите на звезды. Когда будет на душе плохо, смотрите на звезды или лазурь днем. Когда грустно, когда вас обидят, когда что-то не будет удаваться, когда придет на вас душевная буря — выйдите на воздух и останьтесь наедине с небом. Тогда душа успокоится». 

- " Надо уметь жить и пользоваться жизнью, опираясь на то, что есть в данный момент, а не обижаясь на то, чего нет. Ведь времени, потерянного на недовольство, никто и ничто не вернет».

По письмам отца Павла видно, что он все время ищет возможность деликатно подсказать жене Анне Михайловне, как удержать в доме тепло, как, невзирая на обстоятельства, сохранить для детей атмосферу детства: «Дорогая Аннуля, я же понимаю, что тебе трудно, тяжело, беспокойно и грустно. Но все же надо стараться с большим душевным миром воспринимать окружающее, а главное — близких. Я верю в своих детей, и разные шероховатости пройдут в свое время. Это дело возраста. А кроме того, им ведь тоже не легко дается жизнь... Тика, пишешь, болезненно застенчива. Как ясно я понимаю ее состояние … Ей непременно надо помогать в уроках, хотя бы часть делать за нее. Стоит ей заработать 2-3 поощрения, как она развернется, и дальше дело пойдет само собою гладко… Постарайся вовлечь детей в игру — припоминать немецкие слова и фразы, мотивы, сравнивать и т.д., например, кто вспомнит больше слов на такую-то букву или с таким-то окончанием и т.д., если будут делать ошибки, это неважно …Главное — это развить привычку, главное — постоянное упражнение, и это в любой области. Одним натиском ничего не сделаешь...». 
 
  Его эпистолярные уроки младшим детям похожи на увлекательные рассказы о живности Д. Даррелла. Они часто сопровождались замечательными рисунками. Можно подумать, что автор этих писем был в командировке на биостанции или в заповеднике: 
«Дорогая Тика… Морские свинки урчат, вроде голубей, но более высокими голосами, а маленькие издают звуки как воробушки; поэтому здесь их и называют воробушками. Вот, все письмо вышло звериное…». «Дорогой Мик, сообщаю тебе последние новости о чернобурых лисицах…». «Дорогая Тика, ты возишься с цыплятами, а у нас тут всякие другие “-ата” и “-ята”: крольчата, морские поросята, белые мышата, и, наверное, будут котята. Иногда кроликов выпускают из клеток на прогулку. Они скачут по кухне и в коридоре, а я их ловлю, хотя это и не всегда удается. Они большие трусишки. Очень мягкие, мордочки плюшевые…»

Для 15-летнего Миши отец устраивает викторины: «Дорогой Мик, вот тебе загадка: какая фамилия одного ученого пишется с тремя мягкими знаками? Другой вопрос: какого цвета хлорофилл? Третий вопрос: когда Россия собиралась присоединить к себе Англию? Как-то ко мне обратился с вопросом один (увы!) мой бывший ученик и спросил: “Было два Спинозы, один Барух, другой Бенедикт. Который же из двух был особенно замечателен?” Можешь ответов мне не писать, а скажи их мамочке». 
А в письме жене Флоренский оставляет ответы: «Загадка Мику разгадывается именем Кьельдаль… Второй вопрос — … хлорофилл — белый, а зеленый цвет ему придает присутствующий в нем зеленый пигмент. Третий вопрос: при Иоанне Грозном, который для этой цели сватался к английской королеве Елизавете, но получил отказ — на свое счастье, т. к. Елизавета была такая ведьма, что сумела бы доконать даже Иоанна Васильевича Грозного. Четвертый вопрос: Бенедикт есть латинский перевод еврейского Барух, так что Бенедикт Спиноза и Барух Спиноза есть одно и то же лицо…». 

 Это была последняя из созданных Павлом Флоренским наук — наука расставанья. И эта наука — самая понятная для всех нас. Она о том, как, находясь в разлуке с детьми (а это, увы, случается и в наше время), можно чувствовать их рост, влиять на их устремления, питать их ум и душу, имея в распоряжении лишь клочок бумаги, карандаш и любящее сердце. Очевидно, что эта наука, выросшая из несчастных обстоятельств, только в России и могла возникнуть. Только в стране, где в ХХ веке редкая семья не испытывала хронической насильственной разлуки, могла родиться эта столь же экстремальная, сколь и обыденная педагогика в разлуке. 
Письма Флоренского семье — как спутники, запущенные им на недосягаемую для конвоя высоту. Они доносят его любовь поверх колючей проволоки, транслируют его мысли и каждой строчкой побеждают смерть.  

Последнее письмо домой было написано отцом Павлом 19 июня 1937 года. И только в 1989 году семья узнала, что Павел Александрович Флоренский был расстрелян в том же году, 8 декабря. Из завещания отца Павла детям: «Самое главное, о чем я вообще прошу вас, — это чтобы вы помнили Господа и ходили пред Ним. Этим я говорю все, что имею сказать. Остальное — либо подробности, либо второстепенное». 

По материалам статьи  ШЕВАРОВА Дмитрия "ВСТРЕЧА, ПРОНИЗАННАЯ РАЗЛУКАМИ" на сайте

 http://www.foma.ru/article/index.php?news=3718