...


31 марта 1872 года родилась Александра Михайловна Домонтович (после замужества – Коллонтай)
«Маленькая девочка, две косички, голубые глаза. Ей пять лет. Девочка как девочка, но если внимательно вглядеться в её лицо, то замечаешь настойчивость и волю. Девочку зовут Шура Домонтович. Эта девочка - я», - так написала о своём детстве Александра Коллонтай.


(Александра Коллонтай в детстве. 1872 год. )
Род Домонтовичей вел свою родословную от князя Довмонта Псковского, княжившего в XIII столетии в Пскове. В семье Шурочки говорили по-французски и по-английски. Сама она, с детства знавшая три языка, в шестнадцать лет сдала экзамен на право работать домашней учительницей. Родители ее часто устраивали литературные и музыкальные вечера. А сестра Женя (от первого брака матери) впоследствии стала знаменитой оперной певицей Евгенией Мравиной... Сама Шурочка пробовала писать рассказы, и их даже иногда печатали в журнале «Русское богатство».
Семья Михаила Домонтовича, происходившего из старинного дворянского рода, жила в большом достатке, прежде всего благодаря его богатому родовому имению, находившемуся в Малороссии. Доходы от этих лесов и полей в будущем весьма исправно кормили и Шурочку, метавшуюся по белу свету с революционной пропагандой. Впрочем, покоя ее родителям не предвиделось уже задолго до начала этих вояжей.
В УГАРЕ ЛЮБОВНОЙ И РЕВОЛЮЦИОННОЙ СТРАСТИ
Вкус свободной любви эта девочка, можно сказать, впитала с молоком матери: её родительница с тремя детьми ушла от мужа, военного инженера Мравинского, к его другу – генералу Михаилу Домонтовичу. От нового брака в городе Санкт-Петербурге и родилась будущая революционерка.Кстати, поскольку мама Шуры Домонтович долгое время не могла получить развод от первого мужа, то первое, что сделала наша героиня, когда пришла во власть после революции, – это максимально упростила процедуру развода в стране.
По воспоминаниям современников, семнадцатилетняя Шура была очень хороша собой: выразительные серо-голубые глаза, светло-каштановые волосы, стройная фигура... Как только девушка созрела, в женихи к ней выстроилась целая очередь высокопоставленных мужчин. Но Шурочка и не думала связывать свою судьбу с «большими деньгами».
На домашних учителей отец не скупился. Русскую словесность ей преподавал Виктор Петрович Острогорский, известный по тем временам литератор и педагог. Именно под его руководством Шурочка делала первые свои шаги в сочинительстве. Помимо этого, она овладела четырьмя языками, а также получила прекрасную подготовку в прочих гуманитарных дисциплинах. Экзамен на аттестат зрелости был сдан ею в 16-летнем возрасте более чем успешно, открыв счет ее жизненным победам, а вкус к успеху и славе у нее был особенный. К этому необходимо прибавить и целый хоровод воздыхателей, окружавших ее повсеместно, и — головокружение от успехов было обеспечено. Правда, вскоре оно было на какой-то момент прервано роковым выстрелом одного из Шурочкиных обожателей, ее сверстником, партнером по танцам и верным рыцарем Иваном Драгомировым. Сын известного генерала, не выдержав «жестокостей» взбалмошной девчонки, пустил себе пулю в сердце. Так был открыт счет и ее жертвам...
Она еще толком не научилась искусно раскидывать сети, а желающие в них попасть сами отыскивали для себя лазейки. В Ялте, куда Домонтович-отец услал от переживаний по поводу бедного Ванечки своих прекрасных дам, Александра на одном из балов была представлена адъютанту императора Александра III Тутомлину. В вальсах и мазурках, а также в разговорах о высоком незаметно пролетел вечер, в финале которого 40-летний красавец увлек очаровательную девицу на террасу, увитую плющом, и попросил ее руки. Последовавший отказ Шурочки поверг ее родителей в уныние.
Сама Шурочка так оправдывала свою недоступность: «Мне безразличны блестящие перспективы. Я выйду замуж за человека, которого полюблю». А полюбила она своего дальнего родственника, выпускника Военно-инженерной академии Владимира Коллонтая.
Шурочка Домонтович, дочь генерала Михаила Алексеевича Домонтовича, члена Военного совета русской армии, приближенного Александра II, а затем Александра III, в 1891 году приехала к родственникам в Тифлис. Там и познакомилась со своим троюродным братом Владимиром Коллонтаем. И влюбилась...«Среди беззаботной молодёжи, окружавшей меня, Коллонтай выделялся не только выдумкой на весёлые шутки, затеи и игры, не только тем, что умел лихо танцевать мазурку, но и тем, что я могла с ним говорить о самом важном для меня: как надо жить, что сделать, чтобы русский народ получил свободу... Кончилось тем, что мы страстно влюбились друг в друга», - вспоминала она первые дни их знакомства.
Родители и слышать не хотели о браке с сыном участника польского восстания 1863 года, высланного в Сибирь, а затем переселившегося в Тифлис. Под надзором старшей сводной сестры они отправили Шурочку в Париж, а затем в Берлин – остыть от любовного угара...
Весной 1893 года Владимир Коллонтай и Шура Домонтович все-таки поженились.А накануне этого торжественного события вышеупомянутый, теперь уже бывший Шурочкин учитель-словесник, давно и тайно в нее влюбленный, в порыве отчаяния попытался свести счеты с жизнью. И хотя он оказался удачливее молодого Драгомирова — его с трудом, но спасли, Шурочка стояла под венцом несчастная и зареванная.
В сущности, это был счастливый брак (хотя осознание этого пришло к Коллонтай лишь на склоне дней) — муж был благороден, добр, нетребователен, а главное, безоглядно в нее влюблен. Генерал Домонтович ежемесячно ссужал дочь значительной суммой, позволявшей молодым жить вполне комфортно и совершенно не заботиться о хлебе насущном. Вскоре на свет появился их первенец, названный в честь дедушки Михаилом.


Разумеется, даже такой уютный и хорошо налаженный мир нуждался в женской руке, требуя — куда от этого денешься — каждодневных, пусть даже самых обыкновенных усилий и действий. Но то, что бесчисленные поколения женщин называли обычной семейной жизнью, черпая в ней душевные силы и уверенность в себе, для Александры Коллонтай было скучнейшей рутиной. День проходил за днем, а она не видела ничего, что можно было бы счесть хоть каким-то итогом подобного существования — все те же мелкие и крупные Мишины капризы да недомогания, все те же ежедневные муки по поводу того, что заказать на обед, все те же ежевечерние мужнины бдения над чертежами и какими-то расчетами. Он, правда, готов был для жены на все, и с радостью отправился бы с ней в театр или на концерт, но она к удовольствиям подобного рода была абсолютно и навсегда глуха. Странное дело, воспитанная в дворянской среде, где занятие искусством являлось одним из обязательных атрибутов существования, она никогда не видела в нем ни малейшего толка. Единственное, к чему она относилась хоть с какой-то терпимостью, это музыка, но и ей для того, чтобы понравиться Александре Михайловне, нужно было обладать совершенно определенными свойствами. «А будут ли будущие поколения любить Шопена? Люди воли, борьбы, действия, смогут ли они наслаждаться размагничивающей лирикой Шопена, этим томлением души интеллигентов конца XIX и начала XX века? Полюбят ли 17-ю прелюдию и 4-й вальс те, кто победит капитализм и культуру эксцентричного буржуазного мира? Едва ли... Мне не жалко Шопена, пусть его забудут, лишь бы дать трудовому человечеству возможность жить, как подобает человеку с большой буквы».
Так что ни бедняга-лирик Шопен, ни подобные ему авторы никак не могли ни утешить, ни развлечь разочарованную женщину. Она нестерпимо страдала от того, что ее единственная, неповторимая жизнь уходит в никуда.
«Я хотела быть свободной, – объясняла Коллонтай. – Маленькие хозяйственные и домашние заботы заполняли весь день, и я не могла больше писать повести и романы, как делала это, когда жила у родителей. Но хозяйство меня совсем не интересовало, а за сыном могла очень хорошо ухаживать няня Анна Петровна. Но Аннушка требовала, чтобы я сама занималась домом. Как только маленький сын засыпал, я целовала его мокрый от пота лобик, плотнее закутывала в одеяльце и шла в соседнюю комнату, чтобы снова взяться за книгу Ленина».
Сыну Мише не исполнилось и полугода, когда Шурочка познакомилась с Еленой Стасовой, в семье которой она стала своим человеком. Здесь она дерзала спорить с известными экономистами и философами, запальчиво утверждая: реформы не помогут, нужна революция.
Приобщившись к их кружку, Коллонтай поняла, что нашла наконец то, что искала, а еще и то, что такая истинно глобальная проблема, как избавление человечества от социального зла, стоит того, чтобы жить и бороться.
Теперь, обретя в жизни смысл, а вместе с ним и целый мир совершенно новых, возбуждающих разум понятий, таких как «профсоюзы», «Коммунистический манифест», «социальная революция» и им подобные, Коллонтай принялась мечтать о стратегическом просторе для будущих свершений. Она называла себя «мятежной» и гордилась этим крайне.


Прекрасно понимала она и то, что супружество в ее грандиозные планы никак не вписывалось. Как могла, постаралась объяснить мужу, что в данный момент не способна быть ему ни женой, ни хозяйкой их дома. По крайней мере, это было честно, и Владимир сделал вид, что понял. Так спустя пять лет ее брак распался.
Затем, найдя квартиру, Александра переехала туда, взяв сына и няню. Ей казалось, что так будет гораздо легче заниматься литературным творчеством и в условиях личной свободы укреплять и расширять свои связи с представителями революционно настроенных кругов.
... Ее действительно совсем не тянуло к устройству домашнего гнезда, а потому в ее новом обиталище готовила, стирала, гладила и ухаживала за любимой Шурочкой незаменимая подружка Зоя Шадурская. Сын Миша вообще жил отдельно, с экономкой и гувернанткой. Настоящей матерью позже для него стала вторая жена отца, дочь генерал-майора Скосаревского Мария Ипатьевна.
А его родная мать, Александра Михайловна, напряженно работала над статьями, которые охотно публиковались различными демократическими журналами. Неистребимо наивные, они отличались прямолинейной, прямо-таки детской логикой... Сегодня особенно ярко высвечивается в них суть тогдашних интеллигентских мечтаний, по большей части – утопических:
«Всякий, кто будет трудиться, будет не только сыт, обут, но сможет пользоваться и всеми теми удобствами и радостями жизни, которые сейчас доступны лишь богачам. Само собой разумеется, что всякую работу постараются обставить как можно здоровее и лучше, а так как трудиться будут все, то на долю каждого придется вовсе не так много работы...»
Тогда у Шурочки появилась ещё одна отдушина - друг мужа, офицер Александр Саткевич. Он временно поселился в их семейном доме. «Я уверяла обоих, что их обоих люблю - сразу двух», - вспоминала Коллонтай свой любовный тре­угольник. Она ушла от мужа, а вскоре и от Саткевича.
Новые ее друзья-марксисты периодически дразнили ее воображение рассуждениями о неизмеримо больших возможностях для личного роста за границей. В итоге Александра убедила родителей в необходимости продолжения образования и осенью 1898 года, оставив на их попечение сына, собралась в Европу. Ей было 26, а впереди — вся жизнь. И все же, когда она, перед тем как попрощаться с родными на вокзале, запечатывала письмо, адресованное мужу, сердце ее дрогнуло. «Ночью, — вспоминала она позже, — я горько плакала, обливая слезами твердую вагонную подушку, и мысленно звала мужа. За что я наношу ему такую обиду и такой удар!.. Я знала, что еду не на время и что мой отъезд означает действительно конец нашего брака».
Переход на «европейское время» прошел для Коллонтай безболезненно. Ей помогло, во-первых, блестящее знание языков, а во-вторых, черниговское имение — для нее не существовало ни материальных проблем, ни языковых барьеров. Ее самостоятельная жизнь быстро входила в желаемое русло. В Цюрихе она стала посещать семинары профессора Геркнера — известного в то время экономиста, и это дало ей возможность обратиться к серьезным темам. И вскоре статьи Коллонтай стали брать весьма солидные и влиятельные журналы. Молодая, эффектная, общительная Коллонтай активно обзаводилась новыми, полезными для нее связями. В Берлине она познакомилась с Розой Люксембург, Карлом Либкнехтом и Карлом Каутским, в Париже — с супругами Лафарг, а также с Георгием Плехановым.
Революционная деятельность сопровождалась любовными страстями:один роман сменял другой. Отношения с редактором первой российской легальной газеты социал-демократов экономистом Петром Масловым начались бурно, но закончились в один миг. Маслов был женат, а Шурочку сильно тяготило то, что после их свиданий он, боясь жены, во весь опор мчался домой. Роман с 26-летним Александром Шляпниковым завязался у 39-летней Коллонтай… на похоронах супругов Лафарг, покончивших жизнь самоубийством. Этот зловещий лейтмотив никак не повлиял на чувство, охватившее 26-летнего мужчину. Александре было на 13 лет больше, но в расчет это не бралось ни им, ни ею. Судя по тем восторженным впечатлениям от нового возлюбленного, которыми Коллонтай делилась с подругой, выходило, что Шляпников сумел разбудить в ней весьма страстную натуру, чего не смогли сделать ни вечно боявшийся опоздать к ревнивой супруге Маслов, ни тем более законный супруг, вообще называвший свою жену «рыбой».
Что касается последнего, то он, давно понявший всю тщету ожидания своей не в меру целеустремленной супруги, в конечном итоге явился к ней в Париж с просьбой дать ему развод. Женщина, с которой он был связан уже не первый год и которая после смерти Домонтовичей растила Мишу, крайне тяготилась этими, не освященными церковью, отношениями. Александра Михайловна не глядя подписала все необходимые бумаги, взяв всю вину на себя и составив таким образом счастье абсолютно неведомой ей Маше с ее мелкобуржуазными предрассудками.
Но как только Шляпников захотел более серьёзных отношений, намекнув, что неплохо бы Александре вести себя дома не как революционерке-феминистке, а как нормальной женщине, жене, пыл Коллонтай тут же иссяк.
"...Меня прямо пугает мысль о физической близости. Старость, что ли? Но мне просто тяжела эта обязанность жены. Я так радуюсь своей постели, одиночеству, покою... Если бы он мог жить тут как товарищ!.. Но не супружество! Это тяжело». Чтобы избавиться от назойливого поклонника Александра решила поехать с сыном Мишей в Америку.
Шляпников предложил отправиться «всей семьёй». Коллонтай его одёрнула: «Я хочу побыть с сыном, я так давно его не видела». Но Шляпников не отступал, купил билет на тот же рейс, но Коллонтай поменяла свои билеты на более ранний выезд. «Так надо. Когда-нибудь ты поймёшь мои материнские чувства. Если хочешь, приезжай. Но потом» - такую записку она написала Шляпникову перед отъездом.
Бывший теперь уже муж, давно живущий своей жизнью, сын, росший под присмотром совершенно чужой ей женщины, тихий уход незаметно постаревших родителей — все это скользило по ее сознанию, как капли дождя по стеклу, не внося в жизнь сколько-нибудь сильных эмоций и переживаний. Вот только с деньгами после смерти отца стало не так чтобы уж вольно — имение потихоньку разворовывалось и в конце концов было ею продано. Теперь Коллонтай приходилось уповать только на свои литературные способности и ораторский талант, проявившийся как раз вовремя и начавший приносить ей немалые доходы. За лекции в Европе платили очень хорошо. В Америке она, объехав с ними 123 города, произвела настоящий фурор: блестящее знание языка, эффектная внешность впечатляли слушателей. Она, кого восхищая, а кого и возмущая своей агитацией, не оставляла равнодушным никого. Из Швеции, например, русскую пифию за призывы к социальной борьбе выслали без права возвращения.
Тем временем началась мировая война. На фронтах шли тяжелейшие бои.После произошедшего в 1917 году отречения царя ленинцы, почувствовав наступление подходящего «момента», резко активизировали свою деятельность.Ленин незамедлительно известил Коллонтай о целесообразности прибытия в Россию. Большевики-эмигранты слетались в воюющую Россию, подобно воронью, почуявшему добычу. В одной из написанных ею пропагандистских брошюр Коллонтай открыто декларировала их главную цель: «Надо вырвать власть...».
ПЛОШКИ И ГОРШКИ
Когда вслед за июльскими событиями 1917-го пришли октябрьские, то «Заря новой жизни» совпала для Коллонтай с ошеломляющим по накалу страстей романом с предводителем балтийских «братишек» Павлом Дыбенко. Наконец-то она нашла истинно революционную натуру. Нет, не занудливого функционера-партийца, не худосочного теоретика социальных реформ с истрепанными нервами и язвой желудка — Дыбенко являл собой саму стихию, вольную, неукротимую, олицетворявшую мужскую силу и внутреннюю прочность. «Он — Орел!» — писала о нем Коллонтай.
Александру Михайловну не раз спрашивали: «Как вы решились связать свою жизнь с человеком, который был на семнадцать лет моложе вас?» «Мы молоды, пока нас любят!» – гордо отвечала Коллонтай.
Этот богатырь с голубыми глазами ребенка был скульптурно красив, что для Коллонтай являлось очень немаловажным фактором.
Возможно, совершенно безотчетно ее взгляд, а потом и сердце безудержно потянулись к тому, с кем она сама составляла в высшей степени привлекательную пару. Кроме того, ей, дьявольски тщеславной, необходим был такой мужчина, который не просто отдавал бы ей должное как эффектной женщине и пламенному трибуну, но считал бы ее явлением высшего порядка.
Все это Александра Михайловна нашла в Дыбенко. Спасибо Исполкому Петроградского совета, по чьему поручению Коллонтай была послана на агитацию матросов Балтийского флота. Дыбенко, бывший тогда председателем Центробалта и признанным кумиром несговорчивой матросской братии, был сражен буквально наповал. А главное, умел это убедительно, пусть и с ошибками, изложить на бумаге. Но какое значение имели орфографические погрешности, если его письмо было наполнено избытком восторга и нескрываемой страсти: «Как бы мне хотелось видеть тебя в эти минуты, увидеть твои милые очи, упасть на грудь твою и хотя бы одну минуту жить только-только тобой». Захватившее чувство заставляло «жестокого, страстного Дыбенко» извлекать из глубин сознания совсем несвойственные ему слова. «Мой Ангел! — так, причем с большой буквы, обращался он, гроза Балтики, к своей «милой, дорогой Шурочке». «Я никогда не подходил к тебе как к женщине, а к чему-то более высокому, более недоступному...». Это было то, чего Коллонтай желала больше всего на свете.
Нарком по морским делам Павел Дыбенко вошёл в историю, отдав приказ матросу Железняку разогнать Учредительное собрание. Он с первого взгляда произвёл впечатление на неё. Коллонтай была влюблена в молодость и бесстрашие Дыбенко, он же разглядел в ней умную и привлекательную женщину. Но в марте 1918-го Дыбенко был арестован за «беспричинную сдачу Нарвы». Коллонтай обивала пороги высокопоставленных лиц, а однажды, придя на свидание к Дыбенко, предложила ему стать её мужем. Это была первая запись о браке в первой книге актов граждан­ского состояния советской России. Дыбенко оправдали.
Вся Балтика, которая до этих пор явно ревновала Коллонтай к их незабвенному вождю, бурно праздновала победу справедливости. В условиях этого подъема Коллонтай с присущей ей патетикой писала, что, не мысля жизни без любимого, действительно была намерена вместе с ним «взойти на эшафот».
Правда, настоящим эшафотом этой любви оказалась их дальнейшая жизнь: с долгими разлуками, противоречивыми характерами, не знавшими компромисса, бытовой неустроенностью, крайней усталостью и полной неизвестностью впереди. «Дан приказ ему на Запад, ей — в другую сторону» — это можно было сказать и о них. Коллонтай ехала выступать на митинг к орехово-зуевским текстильщикам, Дыбенко — в Крым организовывать партизанское движение. Далеко не регулярно, через чужие руки, она получала от своего Орла помятые «цыдульки»: «Дорогой мой голуб, милый мой мальчигашка...» — писал он, не замечая того, что она на 17 лет старше его. Их свидания — в вагонах, в чужих квартирах, в отведенных на одну ночь разномастных помещениях — были коротки. Не только часы, каждая минута, проведенная вместе, была на вес золота.
Между тем именно в это, непростое для них и для всех остальных, время появилась очередная статья Коллонтай, прославившая ее имя больше, чем все брошюры о светлом завтра, вместе взятые. Суть теории «стакана воды», изложенной в ней, состояла в том, что в свободном от буржуазной морали обществе человек имеет полное право удовлетворять свои половые потребности с той же легкостью, с какой он способен выпить стакан воды. Впрочем, судя по всему, теорию эту Коллонтай распространяла на всех, кроме своего Павла.
«Не думайте, что женщина так крепко держится за свои ложки, плошки и горшки», - постоянно уверяла соратников по революции Коллантай. Она активно писала статьи и призывала народ к сексуальной революции: изобрела теорию «стакана воды», в которой заявила, что в свободном от буржуазной морали обществе каждый может удовлетворять свои половые потребности так же легко, как выпить стакан обычной воды. В 1913 г. Коллонтай опубликовала исследование под названием «Новая женщина», где заявила, что женщина должна бороться со своими эмоциями и отказаться от ревности. Знала бы Александра, что придёт время и она откажется от своих же идей! Еще одной ее страстью были публичные выступления. Зажигательные речи «о новом, революционном» действовали на слушателей гипнотически.


«Брак революционизирован! Семья перестала быть необходимой, – ликовала Коллонтай в ответ на декреты о браке, семье и школе. – Она не нужна государству, ибо отвлекает женщин от полезного обществу труда, не нужна и членам семьи, поскольку воспитание детей постепенно берет на себя государство...»; «в новой советской женщине ревнивую самку должна побеждать женщина-человек».
Внезапно на поборницу мужской свободы обрушилось известие - супруг, которого она спасла от смерти, завёл другую. Коллонтай отправилась в Симферополь. В кармане френча мужа отыскала письмо с подписью: «Твоя, неизменно твоя, Нина»… «Умом понимаю, - написала она в своём дневнике, - а сердце уязвлено. Самое больное - зачем он назвал её голубкой? Ведь это же моё имя! Он не смеет его никому давать, пока мы любим друг друга. Но... Выпрямись, Коллонтай! Не смей бросать себя ему под ноги! Ты не жена, ты человек!»


Финал был до смешного мелодраматичен: «Не лги. Мне все равно, где ты был. Между нами все кончено». Сколько раз она натыкалась на эти слова в читанных ею в молодости отвратительных, по ее мнению, любовных романах!
И все же первым не выдержал Павел. Не желая затягивать решение вопроса, он воспользовался «помощью» своего испытанного товарища, неизменно находящегося на его поясе в кобуре. Коллонтай нашла Дыбенко, лежащим на полу в луже крови: «Павел был еще жив, Орден Красного Знамени отклонил пулю, и она прошла мимо сердца». Списку ее невольных жертв не суждено было увеличиться. Если, конечно, не считать одного, знакомого еще по бальным залам, офицера, пустившего себе пулю в висок, после того, как он узнал, что божественная Шурочка «спуталась с матросней», да тихо отошедшего в иной мир бывшего мужа, на похороны которого ей выбраться из-за своей крайней занятости так и не удалось. Павла она выходила. Ему нестерпимо было видеть в ней свидетельницу своей слабости, и все же узы, связавшие их, рвались мучительно. Ей, все-таки ушедшей от него, вдогонку летело: «Переживаю трагедию моей жизни». Но она не вернулась...
Вот так и на второй брак судьба отпустила Александре Михайловне всего пять лет... Устав она , отпустила Дыбенко на все четыре стороны. Потом долго переписывалась с... его следующей женой Валентиной – пока та, тоже намучившись с пьющим и гуляющим Дыбенко, не ушла к другому.
Павел Дыбенко до конца жизни оставался в армии. Командовал войсками Среднеазиатского, Приволжского и Ленинградского военных округов, был награжден тремя орденами Красного Знамени. Но в 1938-м был репрессирован, в 1939-м расстрелян... Ему не исполнилось и пятидесяти.
Коллонтай тогда , возможно, впервые в жизни по-настоящему страдала. Попросила, чтобы её отправили на работу за границу.
В мае следующего года она стала главой полномочного и торгового представительства СССР в Норвегии.Ее дипломатическими плюсами, как отмечали многие, стали умение быстро создавать атмосферу взаимного доверия, поразительная контактность, свободная, совершенно раскованная (но, разумеется, в рамках протокола) манера поведения... Ее девизом стали слова, которые она любила повторять молодым: «Дипломат, не давший своей стране новых друзей, не может называться дипломатом».
Через много лет именно Александра Коллонтай станет прообразом известной героини, сыгранной Юлией Борисовой в фильме «Посол Советского Союза».
Заниматься дипломатией Александре Михайловне явно понравилось. Она обзавелась обширным гардеробом, шубами, жемчугами и бриллиантами. Устраивала каждый год по случаю юбилея русской революции шикарные приёмы в посольстве, на которых гости ложками ели икру, веселились и танцевали.
А на родине в это время свирепствовал сталинский террор, бывшие любовники Коллонтай уходили из жизни. В 1937 году расстреляли экс-друга её мужа Александра Саткевича, потом – большевика и ленинского друга Александра Шляпникова, в 1938 году – балтийца Павла Дыбенко.А Коллонтай, оказавшись в Норвегии, тут же закрутила роман с французским коммунистом, секретарём советской миссии Марселем Боди. Француз был младше революционерки уже на 21 год… Однако товарищи по партии мягко намекнули Шурочке, что хоть её новый любовник и коммунист, но всё же француз. А посему негоже поборнице революции связывать себя с выходцем из капиталистической Европы.
Коллонтай осталась одна и всё чаще вспоминала первого мужа, прощавшего ей всё.Из увлечений осталась работа. Работала она до изнеможения – так, что организм не выдержал. В августе 1942 года Коллонтай, как обычно, после работы в кабинете подошла к лифту, чтобы подняться в свою комнату, и вдруг ей стало плохо. Так Александра Михайловна попала в больницу с тяжелейшим инсультом, левая половина ее тела оказалась парализованной... Благодаря стараниям врачей она выжила. Вновь начались приемы, но 18 марта 1945 года на военном самолете Александру Михайловну неожиданно отправили в Москву. И здесь неутомимая «госпожа посол» продолжала трудиться – теперь уже советником в МИДе, хотя и была прикована к инвалидной коляске. Время от времени она напоминала о своем существовании Сталину, отправляя ему подобострастные письма. Ответа ни разу не получила...В годы войны она получила похоронку на сына.
Коллонтай умерла, не дожив до своего 80-летия пяти дней. На краю ухода в небытие ей суждено было испытать неведомый еще род любви — горячее бабушкино чувство к внуку Володе. Это имя воскрешало молодость и любовь...И она поняла, что никакие даже самые высокие идеи не могут стоить этих двух слов!.
Не дожив несколько дней до восьмидесятилетия, она скончалась от инфаркта 9 марта, сразу после Международного женского праздника... Шел 1952 год.