И то же самое можно было сказать про всю мою семью. Моя дочь жила в задней части дома, как раненое животное. Волосы закрывали её лицо, и она бегала по дому, издавая странные звуки. Она держала всё, что было дорого ей в коричневом бумажном пакете. Я помню, как я стоял на кухне и пил виски прямо из бутылки. Вдруг я глянул в конец коридора. Там стояла она – маленькая девятилетняя девочка – и смотрела на меня исподлобья. Она не подбежала и не сказала: «Пап, поиграй со мной». Она смотрела на меня, а я на неё. Я сделал ещё один глоток из бутылки, но не от стыда, что она увидела, чем я занимаюсь. Я давно уже перестал испытывать это чувство. В нашем заболевании есть места, куда можно прийти, и которые находятся далеко за пределами любого стыда. Есть там и мрачная зона, в которой можно жить, и которая находится за пределами даже самой страшной ненависти. И всё потому, что у меня на полную катушку включен феномен тяги. Мне было необходимо пить. А моя дочь просто хотела знать, в каком направлении я двинусь, чтобы она могла побежать в другую сторону. Я знаю, что такое стоять в ванной и, вливая в себя очередную порцию, увидеть в отражении зеркала девчушку, смотрящую на меня через дыру в двери. Эту дыру я когда-то пробил ногой. Наши глаза встречаются, и я отчётливо понимаю, что жидкость, которую я продолжаю пить, обладает мной, а не я ею. У меня больше нет выбора. Я осознаю это даже не на уровне мысли. Я также знаю, что никакая молитва из тех, которые я способен пробормотать, не остановит этого. Нет больше ни надежды, ни веры. Есть только абсолютная, полная безнадёжность. Сумасшествие. Безумие!
Я считаю, что алкоголик – это пьяница, у которого есть совесть. Просыпаясь после очередной отключки или будучи полупьяным, я смотрел на себя в зеркало, и не было никаких сомнений, что я не хочу быть тем, кем являюсь! Я не хочу себя так вести! Что-то там, внутри меня, прекрасно знало разницу между «правильно» и «неправильно». Но я продолжал вливать алкоголь или глотать таблетки… и тогда понимание этой разницы исчезало.

А моя дочь смотрела на меня через отражение в зеркале и она не просила: «Папа, пойдём играть. Папа, пожалуйста, не бей меня и маму». Она не говорила ничего такого. Она только хотела знать, куда я пойду, чтобы мчаться в противоположном направлении. Я знаю, каково ползать по дому на карачках, когда всё внутри кричит: «Мне надо выпить! Неужели вы не понимаете?!» «Мне надо выпить!!!» – единственная мысль, которая сверлит мою голову. Это за пределами любой молитвы, логики или моральных ценностей. Это далеко за пределами Анонимных Алкоголиков, баптизма и вообще всего, через что мне довелось пройти. И вот я ползаю по комнатам, потому что внутри меня всё кричит – кричит громче всего, что я когда-либо слышал: «Мне надо выпить! Дайте мне дозу! Дайте мне что-нибудь!» Снова и снова, и снова… И я бормочу вслух: «Дайте! Дайте! Дайте! Где?! Где это?! Дайте же!!!» Я заползаю в комнату дочери, лезу к ней под кровать и достаю её обшарпанную копилку. Крутой мужик – я ворую деньги у своей дочки. Алкогольное эго: я на коленях сортирую центовые, десятицентовые и двадцатипятицентовые монеты. Не понесу же я центовые медяшки барыге или продавцу в ликёрке! Я появлюсь, сверкая серебром!

Не знаю, как у вас, но у меня, когда я делаю такие вещи, появляются глаза на затылке. Я склонился на коленях над горстью монет и, оглянувшись, увидел, как моя девятилетняя дочь прячется в кладовке. Она не пошла в школу в тот день, потому что у неё синяк под глазом и разбита губа. И я уверен, что имел к этому отношение. Для неё проще отсидеться в кладовке, чем пойти в школу, потому что, видите ли, если она придёт туда в таком виде, то там сообщат куда следует, и папулю заберут. Это не так уж и плохо. Она сможет расслабиться. Но потом меня выпустят. Я вернусь домой. И тогда настанет час расплаты. Потому что, когда ты видишь, как я совершаю эти, вызывающие жалость, непостижимые, деморализующие вещи, то мне необходимо оставить тебе какую-нибудь болезненную память, которая вытеснит твои воспоминания о том, что я делал. Можешь не сомневаться – будет именно так. И ты никогда не знаешь, как это произойдёт. Будучи самым лучшим отцом, которым я мог быть в этот день, я дал ей юркнуть у меня за спиной, не тронув её.

Своей ревностью и завистью мы растаскивали человеческие души, когда пили. И только став трезвыми, мы можем говорить о том, как это влияет на всех нас.

Больше всего на свете я хотел, чтобы моя дочь любила меня. Я много где побывал, много в чём участвовал, и сменил много разных сомнительных компаний… Меня мало чем можно было всколыхнуть. Но мне раздирало душу то, как я относился к своей семье, зная, что поступаю неправильно. Я любил этих людей больше всего на земле. Они – моя семья. Они – моя кровь! От этого не откреститься. И алкоголик прекрасно знаком с этой болью, когда он совершает такие поступки.

Однажды, выходя из десятидневного, беспробудного запоя, я приполз домой и отрубился на диване с девятизарядным пистолетом 22-го калибра на груди. Когда я пришёл в себя, моя дочь лежала на полу в шести футах (почти 2 метра) от меня. Она была в каком-то грязном платье, волосы закрывали лицо. Её единственным другом тогда был кокер-спаниель, которого она подобрала где-то на улице. Приоткрыв один глаз, я увидел, как этот пёс лижет ей лицо. Он любил её больше, чем мог я. Ревность, зависть и бешенство, которые я испытал, вынудили меня выстелить в этого пса 9 раз. Последнюю пулю я пустил ему между глаз, в шести дюймах (около 15-ти сантиметров) от головы моей дочери. Её мать стояла в этойже комнате. И никто не заплакал и не закричал. Ни звука. Потому что, если покажешь эмоции – ты следующий.

Я говорю об алкоголизме. О терроре. Об ошеломляющем ужасе. Понимаете, я умираю. А вы любите меня. Поэтому вы – рядом.

Помню, как я стоял перед судьёй в маленьком городишке Бэйзин, штат Невада. Судья говорил со мной обо мне. Он знал, что перед ним тот, кто должен здесь стоять. Я погубил человеческую жизнь в пьяной драке в баре. Я был в очередном многодневном запое и, как это часто случалось, ввязался в драку. Я ударил какого-то парня и убил его. Но меня оправдали. Самозащита. А я знал, что виновен, что не было там никакой самозащиты. И мне жутко хотелось крикнуть судье: «Не тот человек погиб! Неужели вы не понимаете?! Это не правильно Вы должны что-то сделать! Не отпускайте меня! Остановите! Заберите!» Но снаружи я не показал ничего такого, потому что алкогольное эго стояло на пути. Вместо раскаяния на моём лице сияла кривая, наглая улыбочка. Ведь мои кореша сидели в зале суда, и я должен был показать им, что мне на всё это наплевать. А судья знал, что я виновен и сказал мне об этом. Он был озадачен моим полнейшим отсутствием чувства вины или сожаления о случившемся, но ничего не мог поделать.

Штат Техас признал меня психопатом. В Большой Книге Анонимных Алкоголиков сказано, что через какое-то время мы уже не можем сказать, что истинно, а что ложно. Это и есть определение психопата.

А тогда я стоял перед судьёй в штате Невада, накачанный бениками и винищем, не выказывая ни одной из свойственных нормальному человеку эмоции. И для меня это было абсолютно нормальным.

Я знаю, каково, очнувшись в два часа ночи в постели с женщиной, которую любишь больше всего на земле, увидеть у неё синяк под глазом и разбитую губу и не помнить, но быть уверенным, что ты имел к этому отношение. А потом бежать по коридору с содроганием от ужаса… Бежать в комнату, где лежит в кроватке девятилетняя девочка… Прикладывать ухо к её лицу, чтобы услышать дышит она или нет. Потому что убийство этих двух существ для меня всего лишь вопрос времени. Неужели вы не понимаете?! Всё потому, что они любят меня! А я ненавижу себя. У меня отвращение к самому себе. Я не живу и не умираю. Всё во мне исковеркано. Вот ведь как.

Мы привлекаем к себе либо тех, кого любим больше всего, либо тех, кого боимся больше всего. Одно из двух. В этом нет золотой середины. Самое любимое или самое страшное. И всё самое дорогое ускользало от меня.

У человека можно забрать всё и он по-прежнему останется человеком, есть лишь одно исключение. Если ты потерял своё достоинство, то больше терять тебе нечего. Ничего не остаётся. А я продал свою душу за глоток алкоголя. В полном смысле этого слова. И я жил таким образом не один день или неделю, или месяц… Я жил так последние 4 года.