«Бывают странные сближенья…» – оставил нам Пушкин в «Графе Нулине» одно из своих парадоксальных наблюдений за жизнью людей. Я это не раз подмечала. Сближенья, совпаденья, переклички строчек, мыслей и чувств у совершенно разных авторов, у незнакомых друг другу людей. Иногда просто поразительные.

Читала на балконе стихи Арсения Тарковского. Стихи его, к стыду моему, мне не нравились — торжественные, звучные, гармоничные, но какие-то выспренные, пафосные, велеречивые, холодные, во многом непонятные, они большей частью оставляли меня равнодушной. Я даже несколько раз порывалась бросить эту книгу («Судьба моя сгорела между строк»), но усилием воли заставляла себя читать, словно надеясь, что встречу там что-то, что изменит моё мнение. И вот это Что-то случилось.
Когда я натолкнулась – как споткнулась – о стихи, адресованные поэтом неизвестной женщине, его тайной любви из Ашхабада, куда он был отправлен в творческую командировку в 1958 году, подарившей ему несколько месяцев счастья. Но слухи об этом вскоре дошли до жены, и к Тарковскому в далёкий восточный город полетели телеграммы о её резко ухудшившемся здоровье и необходимой скорой операции. Поэт вынужден был вернуться в Москву. Но след, оставленный в его жизнью той запретной любовью, был настолько ярок, что он ещё десять лет помнил о ней и писал ей стихи, с 1958 по 1968 год. Однако, не желая разрушать семью и причинять боль близким, он всячески этот след маскировал – никогда не публиковал циклом, а только врозь, указывал другие посвящения и даты, но отдельные строки выдавали скрытую драму сердца («О, сколько счастья у меня украли!..», «Всё кончается как по звонку...», «Отнятая у меня...»)

В старый город Ереван ты приехала со мной.
Поздно вспомнили о нём. Больше ничего не жаль.
Горький, детский, слёзный рот. Здравствуй, купол золотой!
Вот куда тебя ведёт твой неровный лёгкий шаг.
С нашим северным, сторожким придыханьем голос твой
ничего не говорит, это кровь шумит в ушах.

Волшебное прелестное стихотворение «Вечерний, сизокрылый, благословенный свет...» с 1974 года везде публикуется с посвящением жене поэта, но уже доказано, что оно написано не ей, а той, безымянной, последнее стих-е цикла «Оливы» посвящено дочери Марине Т., но по отдельным строчкам видно другого тайного адресата:

Не помню я собственных снов
и слёз твоих поздних не стою.
Давно у меня за спиною
задвинут железный засов...

И это были лучшие его стихи, словно написанные другим человеком – страстные, горькие, пронзительные, человечные, страдающие... Особенно одно, которое, казалось, раздвигает рамки искусства и становится самой жизнью, плачем, тоской, разлукой… Самой любовью, а не стихами о ней. Инна Лиснянская в своей повести о Тарковском «Отдельный» тоже его отмечала и цитировала.

***

Отнятая у меня, ночами
Плакавшая обо мне, в нестрогом
Черном платье, с детскими плечами,
Лучший дар, не возвращенный богом,

Заклинаю прошлым, настоящим,
Крепче спи, не всхлипывай спросонок,
Не следи за мной зрачком косящим,
Ангел, олененок, соколенок.

Из камней Шумера, из пустыни
Аравийской, из какого круга
Памяти – в сиянии гордыни
Горло мне захлестываешь туго?

Я не знаю, где твоя держава,
И не знаю, как сложить заклятье,
Чтобы снова потерять мне право
На твое дыханье, руки, платье.

Да, это настоящее… Многие женщины любили поэта и он любил многих, но ни одна не вставала из его стихов такой живой, ощутимой, реальной, представимой даже без фотографий – с этими угловатыми плечами в простеньком платье, чуть раскосыми глазами оленёнка, ночными слезами по нему. «Как девочка с шарманкой», «с детскими плечами», «горький, детский, скорбный рот» – нам видна её хрупкость, трогательная юность, искренность, беззащитность... А от строк «ангел, олененок, соколенок...» я вздрогнула, как будто током ударило. Это ведь были мои, мои строки! Хоть и столетней давности.
В моей первой книжке 1993 года, в ранних стихах (я их писала лет в 17, когда моя первая школьная любовь Олег Соколов женился на 1 курсе) были те же слова:

Лети, мой милый