Sólo la muerte

Hay cementerios solos, tumbas llenas de huesos sin sonido,
el corazón pasando un túnel
oscuro, oscuro, oscuro,
como un naufragio hacia adentro nos morimos,
como ahogarnos en el corazón,
como irnos cayendo desde la piel del alma.

Есть кладбища, только кладбища,
могилы, полные беззвучных костей,
сердце, плывущее по туннелю
в темноту, в темноту, в темноту;
умирая, мы словно тонем в самих себе,
словно захлебываемся в своём сердце,
словно с поверхности кожи падаем в пропасть души.

Hay cadáveres,
hay pies de pegajosa losa fría,
hay la muerte en los huesos,
como un sonido puro,
como un ladrido de perro,
saliendo de ciertas campanas, de ciertas tumbas,
creciendo en la humedad como el llanto o la lluvia.
Есть трупы, есть ноги холодные, как надгробья,
и смерть притаилась в костях, как пение без певца,
как лай без собаки,
как звук,
рождённый какими-то колоколами или могилами,
растущий и влажный, подобный дождю или плачу.

Yo veo, solo, a veces,
ataúdes a vela
zarpar con difuntos pálidos, con mujeres de trenzas muertas,
con panaderos blancos como ángeles,
con niñas pensativas casadas con notarios,
ataúdes subiendo el río vertical de los muertos,
el río morado,
hacia arriba, con las velas hinchadas por el sonido de la muerte,
hinchadas por el sonido silencioso de la muerte.
Порою я вижу — гробы
плывут, распустив паруса,
в них бледные трупы, в них женщины с мёртвыми косами,
булочники белые, словно ангелы,
печальные девочки, отданные в жёны нотариусам;
гробы поднимаются вверх по отвесной реке мертвецов,
по тёмно-лиловой реке,
они поднимаются вверх, вместо ветра несёт паруса
безголосое пение смерти.

A lo sonoro llega la muerte
como un zapato sin pie, como un traje sin hombre,
llega a golpear con un anillo sin piedra y sin dedo,
llega a gritar sin boca, sin lengua, sin garganta.
Sin embargo sus pasos suenan
y su vestido suena, callado como un árbol.
Ко всему, что живёт и звучит, смерть приходит во тьме,
как ботинок пустой, словно платье, лишённое тела,
приходит стучаться кольцом, без камня, без пальца,
приходит беззвучно кричать, безо рта, без гортани и губ.
И всё же шаги её гулко звучат,
и одежда звенит молчаливо, как листья деревьев.

Yo no sé, yo conozco poco, yo apenas veo,
pero creo que su canto tiene color de violetas húmedas,
de violetas acostumbradas a la tierra,
porque la cara de la muerte es verde,
y la mirada de la muerte es verde,
con la aguda humedad de una hoja de violeta
y su grave color de invierno exasperado.
Я не знаю, я видел так мало, я различаю едва,
но мне кажется, песня её — цвета влажных фиалок,
фиалок, привыкших к земле,
потому что у смерти зелёный лик
и взгляд у смерти зелёный;
в нём есть терпкая свежесть фиалкового лепестка
и фиалковый цвет — цвет суровой зимы.

Pero la muerte va también por el mundo vestida de escoba,
lame el suelo buscando difuntos;
la muerte está en la escoba,
en la lengua de la muerte buscando muertos,
es la aguja de la muerte buscando hilo.
Смерть порой принимает обличье метлы,
она землю вылизывает в поисках мёртвых;
смерть — в метле,
метла — язык смерти, он ищет умерших,
метла — игла смерти, она ищет нить.

La muerte está en los catres:
en los colchones lentos, en las frazadas negras
vive tendida, y de repente sopla:
sopla un sonido oscuro que hincha sábanas,
y hay camas navegando a un puerto
en donde está esperando, vestida de almirante.
Смерть лежит, растянувшись в больничных кроватях,
на залёжанных, тощих матрасах, под чёрными одеялами;
внезапно она запевает беззвучную песню,
и тогда раздуваются простыни, как паруса,
и кровати плывут в недалёкую гавань,
где в адмиральском мундире
стоит в ожидании смерть.

Перевод В. Столбова.