Владимир Васильевич Казаков (1938—1988) — русский поэт, прозаик, драматург, продолжатель традиций русского авангарда, особенно футуристов и обэриутов. В прозе, стихах и пьесах, основанных на абсурдизме, игре слов, гротеске, он обращался к темам человеческой отчужденности, одиночества, жестокости общепринятых жизненных норм. 

разбужен рот — побег лица.

ухмылка губ — погоня дрожи.

и пальцы ловят беглеца

с него содрать живую кожу.

поводырями в слепые страны

дрожащих пальцев тянулась голь.

пальто надето на голые раны

надето прямо на голую боль.

и ледникам пути походов

седых костров укажет дым.

там в горах каменных народов

зияют трещины вражды.

весну крестил священник — год,

шурша зерном прозрачных четок.

на выставке весенних мод

тюрьма во всей красе решеток,

туч имена — над именами гор,

и гром звучал как имя тучи,

и ледников седой укор —

названья гор сползали с кручи.

висок горы опять заиндевел,

лишь ночь шепнула слово «холод»,

и вот по небу звездной Индии

бредет-ползет созвездье Голод.

о, губы! зверь ринется

приказом хлыста.

усмешек зверинец

улегся, устав.

***

водосточные трубы — оборотни

дождем полощут горло жести.

темно и душно в подворотнях,

там воздух цвета мокрой шерсти.

как прядь волос за ухом чуда,

томится каменная знать.

косого почерка причуда —

в письме дождя есть буква ять.

гнал ветер тучи на убой,

усы обвисли слов «норд-вест»,

и на тесемке голубой

висел дождя нательный крест.

тоска пружин, зевота двери,

подъезд крестил беззубый рот,

в ручьях босой по пояс деверь

пускал кораблики острот.

а дождь неловким акробатом

пошел по скверам на руках,

шептали на ухо горбатым

зонты растерянное «ах!»

им клялся день в унылой дружбе,

псалтирь дождя — спина скитальца,

горбун спешил к вечерней службе

карманы полны болью пальцев.

и дождь, гребя утиной лапой,

с улыбкой скуки на устах

мочил поля безумной шляпы

и перьев страусовый страх.

***

зрачок облокотись

о лестницу лучей

где небом чиркая о крышу

усатый бомбардир

за облаком плечей

кирпичный гнев стены

повиснул и не слышен

и сидя помирала

зима увечных ног

и грохот с крыши изнемог

напомнит око

тяжелой кладкою могил —

сквозь щеку щебет водостока

железной лестницей молил.

***

любая мысль о стекла бьется, как мотылек влетая в сон,

и черный цвет в гортань вернется, немою клятвой ослеплен.

в ботфортах я стоял и думал, и отразился в тот же час:

под пистолетным хладным дулом зеркальный лес увидел нас.

поляна отошла, слегка губя затишье.

от слова к слову туча пронеслась, и

лошади о нас храпели, чуть услыша,

столетней тишиной шурша о коновязь.

здесь судьбы с полднем расставались,

дымя как звонкое ружье, и в небе пули

оставались делить невинное ничье.

***

Сумрак

с проглоченной иглой

с себя нависшим глазом

из этой извести

изваян красный бант

то девушку в холодно-звездной дрожи

целует зеркало

но обе непохожи:

и та которая навек остеклянела

и та которую уводит черный франт.