замечательный подруг, ты же знаешь, что я всегда за тебя.
би анбеливбл хэппи;)

меня терзает чувство, что такого человека, как я не существует.
меня снедают параноидальные мысли, детка, я иногда говорю себе, что пора бы уже и перестать, но получается, что если я и перестану, я уже не буду собой, да, представляешь, мой имидж ведет к паранойе, прекрасно, детка, да. Мы с тобой чокнемся в один день.
Потанцуешь? я всегда мечтал танцевать, я знаю, ты научишь меня.
Я иногда смотрю фотографии людей с красными глазами, у них на руках синяки, детка. Они пишут убийственные песни, но они умрут, да, я знаю.

Мне кажется, что ты тоже когда-нибудь умрешь, но ты умрешь не так. у тебя в крови какой-то романтический героизм, а может просто потребность к красивому саморазрушению. ты безумен, детка, всегда таким был, а, может, я тебя только таким и знал.
мне все же кажется, ты к чему-то идешь, но я не знаю, чего ты добиваешься. тебе хочется, чтобы к твоим ногам слагали знамена, да, ты безумен, но чертовски честолюбив, детка.
и еще, знаешь, все-таки ты отвратительный тип.

P.S. исчезаю на пару недель

Говорят, когда любишь, тебе снятся сны.
Я был болен снами. Снами о чужих, незнакомых мне людях, я кричал, что не видел их никогда, но я помнил их руки, губы, голоса. Я был болен. Через зашторенные окна пробивался свет и я хотел кричать, чтобы кто-нибудь меня забрал прочь, но я не мог ничего.
Я все еще ничего не могу. Я был влюблен в музыку, всю свою жизнь, все дни и ночи напролет.
Мне снились мужчины, которых я не хотел больше помнить и которых я никогда не любил.

Дорогами темными прочь за крутой косогор,

Уедет повозка, груженная желтым зерном,

И я по следам колеи на бескрайний простор

Отправлюсь искать недоступное зыбкое счастье.

 

В своей поздней молодости Венера Димерсо хотела любви.

...

Хм. Странно, не правда ли.
И дело не в том, что я ненавижу эту чучелу на вокале, и не в том, что билеты зашкаливают, а в том, что я так долго хотел, а теперь не хочу и уже заездили мои уши эти бесспорно милые, но надоевшие товарищи.
Господа, я люблю вас, но я не хочу опять толкаться на танцполе и выпрашивать автографы. И даже не потому, что я не люблю концерты, в них, наоборот есть прелесть и энергетика. Да в шумных концертах есть энергетика, выброс адреналина. Но.
Это уже не мое, господа, только потому что я вдруг понял, что я не хочу идти туда из принципа.

Итак, господа, можете меня поздравить.
Я НЕ иду на найтвиш.

Она была необычной женщиной. И что самое главное, у нее всегда имелись неплохой коньяк и табак в малахитовой табакерке.
Конечно, она была шлюхой, редко удавалось застать ее ночью в одиночестве, поэтому мы приходили рано вечером, когда она готовилась к приему.
Нас было трое парней и Эмили, мы между собой звали ее Джек, потому что эта девушка мало чем отличалась от чистильщика ботинок на углу Сен-Мишель.
Эмили кончила музыкальное училище по классу фортепьяно и мы иногда собирались в небольшом ресторанчике на берегу Сены, выгоняли полупьяного пианиста и играли в две руки.
Но у мадам Ронлей пианино не было, только кожаный диван и бочонок с чахлой пальмой, которую никто никогда не поливал. Женщина варила кофе из зерен, черный и без сахара. Ей было где-то тридцать пять, но никто никогда не знал ее настоящего возраста.
Когда нас впервые познакомили мои знакомые, она очаровала меня бесконечной женственностью тонких припудренных рук и мягкой улыбкой настоящей королевы полусвета.
Все же не шлюха, нет. Куртизанка. Она была куртизанкой.
Говорят, когда-то в молодости сам премьер-министр оказался у ее ног. Все, что он получил – отказ. И ради чего? Гордость, эта женщина оказалась бесконечно гордой.
Меня удивлял тот факт, как мадам Ронлей могла сохранять достоинство, проведя ночи со столькими мужчинами. Она сама однажды сказала мне, что ее влекли плотские удовольствия, и что теперь она немного жалеет, что стала падшей женщиной. Никакие удовольствия уже не манили ее так как раньше, и единственное, чего ей хотелось бы иметь, был родной человек.
Ее знал весь Париж, но вряд ли кто-то мог стать для нее родным. Она говорила, смеясь, что старые потрепанные шлюхи не пользуются успехом. Я спрашивал, почему бы ей не оставить ремесло, но она грустно улыбалась и отвечала, что модные наряды все еще будоражат ее поблекшее воображение.
Через десять лет, когда я опять оказался в Париже, мадам Ронлей уже не принимала по ночам, пара моих друзей погибли на войне, а Эмили вышла замуж за чистильщика обуви Джека, ставшего сапожником.
Мадам Ронлей сильно постарела за эти годы, но от этого в ней только прибавилось какого-то таинственного женского шарма.
Она пела в кафе, я иногда приходил слушать ее, уже без друзей и Эмили. После закрытия я провожал ее до подъезда, а сам останавливал кеб и отправлялся в путешествие по ночному городу. Я думал, что можно было предложить ей поехать ко мне, но каждый раз все повторялось, пока я вновь не уехал.
Чем была моя жизнь? Бесцельным скитанием, поиском чего-то, может быть смысла, скрытой тайны бытия, но лишь одно я знал точно - только одна женщина вызывала во мне какое-то странное восхищение, этой женщиной была куртизанка мадам Ронлей.

За моей спиной громы и молнии.
Выражаясь поэтически, я наслаждаюсь сумасшествием природы, а не поэтически – я ловлю кайф среди этого чертова дождя.
Вода льется мне за шиворот, стекая каплями по моим волосам. Я стою без зонта под ливнем в ожидании чуда. Небо над головой – цвета ноябрьской клюквы. Клюква есть в ноябре? Не знаете? Я – тоже нет.
У меня хроническая головная боль. И хроническая недосказанность фраз. В моей голове слова и обрывки песен.

Мне хочется сейчас расправить крылья,
Взлететь под купол грозовых небес,
И, промочив стальные перья ливнем,
Упасть на землю и погибнуть здесь.

я наверное достаточно одинок, если возвращаюсь в двадцать пятый раз после объявления о конце бредосочинения.
а может, я привык убивать драгоценное время на запудривание чьих-то мозгов.
во всяком случае мне достаточно скучно.
и я, пожалуй, уже не буду писать о любви.
у меня ее нет.

В моей чашке сок из отжатых томатов,
Я, ведь знаешь, устал называть тебя братом,
Ты же им никогда, никогда даже не был
Просто вдруг ты разбил мое вечное небо,
Мою вечность без края, мое море без брега,
Мою жизнь до конца, до последнего бега,
До последней черты у забытого старта,
До последней главы моей книге о Спарте.
Алой кровью течет сок томатный по шее,
И кровит, как порез, на синеющей вене,
Он мне жжет на губах, став на миг моей болью,
Кровью терпкой во рту с едким привкусом соли.
Ты мне снишься теперь иногда без причины,
Чтоб на лбу у меня появлялись морщины.
Я ведь молод совсем, но я стар, ты же видишь,
И я стал понимать, что мечты все излишни,
Что уходят года в никуда и без цели,
Что я стар для того, чтобы просто всем верить,
Что я циник теперь бесконечный, простите,
Я забыл, потерял путеводные нити.
Я иду по пути, что однажды наметил,
Разрывая рукой рыболовные сети.
Я как старый моряк, а быть может мальчишка,
Что читает порой очень умные книжки.
И мечтает потом, становясь капитаном,
Все моря покорить, избегая капканов.

Я писал не о том, все, что здесь, все пустое.
Я забыл, ты прости, твое имя родное,
Потерял адреса, отключил телефоны,
Перестал наконец быть фанатом Мадонны.

В новой жизни моей, бесконечной рутине,
Места нет для планет и ракет астронавтов.
Ты же видишь теперь, что я все апельсины
Променял вдруг на кровь терпко-сладких томатов.

Я знаю, ты пишешь родная
На мокром и грязном стекле
Спешащего вдаль трамвая
В далекой отсюда стране.

И мне иногда снится дождь и зеленые мокрые листья, как я иду и вода льется на мои мокрые волосы.
А сейчас меня жарит солнце и мои глаза становятся страшными. Они всегда страшные, когда приобретают цвет выжженной травы.
Мне иногда хочется думать, что солнце пронизывает меня насквозь, согревая теплом, но оно лишь просто светит над головой, как тогда, как сейчас, как будет всегда, пока не упадет однажды на эту порядком надоевшую голову.
В голове ветер, горячий солнечный ветер, наполненный обрывками фраз и образами лиц, каких-то воспоминаний. Мне хочется вернуться в прошлое иногда, когда в распахнутое окно влетает тополиный пух.
Я помню многое, даже то, что хотелось бы забыть, быть может, к лучшему. Иногда мне кажется, что я стар, но я подхожу к зеркалу и вижу, что все еще молод. Я молод, во мне есть жизнь, она ведет меня вперед, за новые горизонты.
Мне хотелось рассказать кому-то, что в моей голове живут люди, они приходят и уходят, иногда на минуту, иногда на долгие месяцы и годы. Я смеюсь и говорю, что пока они со мной не говорят, пугаться рано.
Я иногда хочу вернуться, но старое не будет новым, время бежит, мир меняется.
Я думал, что любви нет, но она есть. Ровно секунду прикосновения, секунду взгляда, шепота.
В моих недочитанных книгах пометки ногтем, я останавливаюсь на полпути, я хочу смерти главного героя, но главные герои умирают с частотой один на миллион. Миллион книг, миллион жизней, реальных и выдуманных, среди них я вижу свою, она реальна, в ней светит яркое июньское солнце.
Я думаю, пора уходить, пока я не превратил себя в очередного декадента.

P.S. летние сны.
Я ухожу, если хотите общаться со мной, пишите в асю или контакт.

А я, может, быть вернулся.
никогда не думал, что без интернета так неприятно.

У меня на полке лежит книга, опасней которой я никогда не читал.
Я не буду упоминать названия, я не буду говорить имени автора, я никогда не признаюсь вам, что держал ее в руках.
Я однажды ее читал, повинуясь неосторожному порыву. Я смотрю на потрепанный корешок в мягкой обложке, перелистываю желтые страницы и думаю, читал ли кто-нибудь книгу, более опасную, чем эта.

P.S. я в один день вернусь с чем-то стоящим, но не сейчас, не сейчас.

Один раз утром в дверь постучали. Франческа не спеша спустилась вниз и застыла на пороге перед открытой дверью. Занавески за ее спиной колыхались от сквозняка, ворвавшегося в дом.
В дверном проеме стоял незнакомый человек в поношенной и местами выцветшей солдатской форме. И, несмотря на то, что она узнала в нем Эжена, ничего не всколыхнулось в ней, ни капли радости, ни капли нежности.
- Привет,- она жестом пригласила его войти.
- Привет, - как и раньше, несколько смущенно повторил он и перешагнул порог.
Они еще несколько секунд неподвижно смотрели друг на друга, а потом Франческа шагнула к нему навстречу и тепло, совсем как раньше, обняла, прижалась ухом прямо к его сердцу. На секунду ей показалось, что она слышит, как глухие, едва слышные удары стали чуть чаще, а потом нежно улыбнулась, почувствовав на щеке холодок от пуговицы.
Прошло несколько минут, прежде чем они, не говоря ни слова, пошли в гостиную. На пианино по-прежнему висело покрывало.
Было что-то безумное, нечеловеческое в происходящем, в сорванном покрывале, во всех бесконечных поцелуях, ласках, в резком порывистом дыхании, в звоне бьющихся бокалов.
Столик опрокинулся вместе с цветами и вазой, вода расплескалась по полу. Франческа одной рукой приподняла крышку пианино, клавиши резко и громко зазвенели под ее бедрами.
И ветер врывался сквозь распахнутую входную дверь, занавески вздымались, как будто кто-то невидимый с жадностью вдыхал недостающий воздух.

Эжен откинулся на спину, положив голову на сведенные за головой локти. В каждом его жесте теперь читалась вальяжность, томная леность. Он наслаждался собой, потому что теперь, когда страх куда-то исчез вместе с глупой застенчивостью, не осталось ничего кроме мягкого тепла, похожего на счастье. Он потянулся, Франческа лежала рядом с закрытыми глазами, она улыбалась, а ресницы вздрагивали при каждом вздохе.
Ей снился Эжен. Разный: окровавленный и с маузером в одной руке и со знаменем в другой, сонный и счастливый на шелковых простынях ее спальни, пьяный и безумный где-то на подмостках Монмарта, милый на ступенях ее дома, машущий рукой на прощанье.
Она положила руку ему на грудь, чтобы вновь почувствовать биение сердца, и ощутить тепло внутри. Он здесь, он вернулся.

Эжен потянулся.
- У тебя есть морфий?
- Я бросила.
- Так есть или нет?
Она приоткрыла глаза, помолчала, а потом, будто решив что-то, ответила.
- Да, в шкафчике в ванной.

Он вернулся со шприцом в руках, медленно ввел иглу в вену, потом так же медленно ввел жидкость в кровь.
Франческа приподнялась на локте, положив голову ему на плечо.
- Ты почти не изменился, малыш, я тебя ждала, каждый день ждала. Жаль, что когда вернется Феликс, мы больше не сможем быть вместе.
Эжен изогнул шею, запрокинув голову, теперь его волосы щекотали ее грудь.
- Он не вернется.
С этими словами он поднялся, и принялся рыться в куче сброшенной одежды.
- Вот, это теперь твое, - он протянул девушке конверт из засаленной коричневой бумаги, помолчал с секунду, потом продолжил.– Да, и я видел, как его разорвало снарядом, он заслонил меня, так что на мне его кровь, Франческа. И я хотел сказать, что я действительно тебя любил, даже сильнее, чем мог бы предполагать, но теперь все по-новому, и я уйду сейчас, просто потому что не могу остаться, не могу отдать тебе больше, чем я уже отдал. И морфий… Недолго, Франческа, совсем недолго.
И потом, во мне больше нет любви, прости, я думал что вернуться – значит вернуть, но вернуться – значит погибнуть, утонуть среди прошлого. У меня нет прошлого, не знаю, есть ли у меня будущее, но одно я знаю точно. Я ухожу сейчас и навсегда. Прости, я... Мне больше нечего сказать.
Франческа смотрела на юношу, ставшего незнакомым мужчиной с въедливой морщиной в уголке рта. В ней, в этой морщине, скапливался холод его фраз, каждое слетевшее с его губ слово.
Слез не было, только боль, тихая, ровная, медленно поднималась откуда-то снизу, из глубины, пробуждаясь от долгого сна. Все, что она помнила, было Эженом, каждая секунда, каждый вздох для него, как во сне.
Она не сказала ничего, ни одна слеза не скатилась по острой скуле.
Одевшись, Эжен напоследок долго-долго смотрел на Франческу, потом подошел, сухо поцеловал в губы.
- Красивая. Знаешь, ты была самой красивой из них, - сказал он и вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.
Он ушел, и она слышала, как его тяжелые солдатские сапоги стучали по паркету гостиной.

 

музыка - наркотик.

Они записали пластинку в 1985.
слушать сотни раз, сначала, с середины, вразброс.
Бесконечно.
закрывать глаза.
в 1985м он говорил, что вечно молод. и он был прав.
он молод. я молод. жизнь молода.
музыка никогда не бывает старой. она бывает только молодой.

 вечно молодой, наркотически пьянящей.

P.S. летние ливни за окном, грозы, туман. тонны воды - вниз на землю, за мое окно. 1985. берлин. вечно молодое лето.

Я помню, да и вряд ли когда-нибудь забуду, эту дорогу, точнее тропинку за стеклянными шатрами теплиц, ведущую высоко в горы.
Если идти от лаборатории по шоссе на север, потом свернуть направо, за теплицы, пройти еще несколько сотен метров прямо по газону, то выйдешь в дикие места, огороженные стальным невысоким забором. По эту сторону баррикад заборы не охраняются, да и никто из персонала туда особо и не стремится. Выработанные годами маршруты работают безотказно, и я не знал ни одного человека или робота, который хотел бы свернуть с шоссе на газон или перелезть стальную ограду.
Никого, кроме нее.
Если опереться руками на забор, то можно перебраться на другую сторону и там по маленькой тропинку, затерявшейся в скалистых выступах и кустарниковой растительности, не спеша, чтобы не упасть, подниматься высоко вверх, на плато.
А уже на плоской горной вершине можно осмотреться. На многие мили на юге расстилается долина, застроенная шатрами теплиц, огромными комплексами лабораторий, бесчисленными корпусами научных центров, домиками инкубаториев, дальше тянется пустырь, перерезанный длинным шоссе надвое. Вдали сверкают стеклянными крышами соляриев коттеджи и дворцы Верхнего креста, Нижний город почти не виден, сереет что-то на горизонте бесформенное и все.
А на севере высятся горы, огромные покрытые снегом хребты, а на плато дует ветер, горячий ветер с космодрома. Каждые полчаса взлетает ракета и обдает огненным дыханием моторов, через мгновение она теряется в облаках и пропадает из виду, я различаю свет огня из турбин, но моя зрительная система максимально приближена к идеалу.
И всякий раз, когда я вновь стою на плато под горячим ветром, невольно вспоминается все то, что я хотел забыть еще пятьдесят лет назад.
Моя версия предусматривает уход за детьми, способными ходить и говорить, поэтому наша партия была наделена чем-то вроде человеческого сердца. Мой инкубаторий и сейчас ближе всего к горам, поэтому я все еще поднимаюсь сюда, когда выпадает свободный час, пока дети спят под присмотром нянечки.
И тогда никто не знал, что молодая лаборантка из генного отдела инкубатора будет считать меня человеком. И я был им, только для нее, мое сердце умело любить, как любое другое, а моя память могла помнить ее лицо на протяжении десятков лет.
Она показала мне дорогу сюда, где мы проводили свободные минутки, смотря на отлетающие ракеты. Они бороздили небо на наших глазах, обдувая теплым ветром наши лица.
Она говорила, что будет любить меня, несмотря ни на что. Зачем? По людским меркам я был обыкновенной грудой железа, пускай максимально идентичной человеку.
Моя версия была ошибкой роботоиндустрии. У машин не должно быть ни сердца, ни чувств.
Что я мог ей дать? Что, кроме нежной привязанности и воспоминаний, мог ей дать я? И теперь только на мне вина за ее разрушенную любовь, невозможную, мертвую с самого начала и такую живую, какой мы видели ее в те дни.
Сколько лет прошло? Лаборантка уже десять лет как умерла, а до этого ее перевели в другой корпус на другой стороне долины.
Я никогда не видел ее счастливой после, даже когда она навещала меня, и мы шли сюда смотреть на панораму долины.
Только на мне вина за ее разрушенное счастье.
Мое сердце – самый страшный просчет техников и конструкторов, мои сенсоры – самый большой провал программистов.
И вот теперь, когда я вновь поднимаюсь сюда, меня охватывает странное чувство, сердце внутри сжимается и, если завтра мою оперативную память откроют на лабораторном компьютере. Она будет заполнена ей. От начала и до конца – изображения, звуковые файлы, только она, в каждом мегабайте моего мозга.
И даже если я захочу забыть все, я не смогу.
Я буду из года в год подниматься сюда, вспоминать ту, которой уже нет и видеть, как стареет мир, теряя остатки человеческого, где лишь у меня и останется это оплетенное проводами и диодами сердце, способное помнить и чувствовать.

lyrics

Как ни крути - техногенный бред.
Теперь поиск свелся только к музыке.

P.S. я уже не такой, как раньше. я теперь перечитываю старые черновики и думаю, кто же мог их написать.
и, знаете, я готов подписаться под каждым своим словом в этих черновиках.

Однажды мне удалось познакомиться с ним лично, пожать его коричневую от загара и грубую на ощупь руку. В тот день с океана еще дул холодный ветер, и на флагштоках реяли красно-синие флаги Объединенной инстанции по борьбе с вооруженными восстаниями.
На небе одно за одним проплывали грязно-бурые перистые облака, отбрасывая тень на голый, покрытый рытвинами полигон.
На мне был надет клеенчатый форменный комбинезон, на левом предплечье которого стоял мой личный номер и название части, в руке у меня подрагивал тяжелый флуоресцентный фонарь. Периодически я поднимал руку с фонарем и бросал лучи света в небо, неверное, какой-нибудь пилот ориентировался на мои сигналы, пытаясь выровнять курс, настроить прицел.
Я знал, что ракеты пролетает со средней световой скоростью, квадрат которой, умноженный на массу ракеты, даст мне точное значение энергии, потраченной на мое уничтожение. Числовое значение этой энергии зафиксирует счетчик на моем комбинезоне, одновременно превратив ее в заряд, закрытый в капсуле с соленым раствором.
После взрыва младший лаборант вынет капсулу из специального углубления на моей груди, а санитар с помощником оттащат то, что останется от меня в машинное отделение, где происходит обработка химическим раствором, и различными препаратами, чтобы сохранить ДНК для дальнейшей работы и моего восстановления.
Я слышал где-то, что уже несколько лет ведутся работы по созданию человека, нечувствительного к излучениям от атомных бомб и ядерных реакторов. Может быть дети, выращенные из моих хромосом, станут новым видом?
Я равнодушно посмотрел в молчаливое небо над полигоном, издалека доносился грохот рвущихся бомб.
Эти борцы за независимость сделали невозможным мировое спокойствие, каждый раз, когда они начинают бороться за мир, случается война. Должен сказать, что абсолютно бессмысленная, потому что моя модель совершенна, ударопрочна, огнеупорна и почти не требует специального ухода, а единственное средство, способное привести армию Организации к уничтожению, - атомная война.
И каждый человек, будь то лаборант из Организации или повстанец, знает, что ядерное оружие уничтожит все живое на этой планете.
И вот когда я послал последний, по расчетам инженеров-настройщиков, пучок света облакам, передо мной опустился одноместный самолет старого образца, откуда вышел этот человек. Подошел ко мне, пожал мою, закованную в перчатку руку, снабженную сенсорными рецепторами.
Это был Альфредо.
На глаза мне навернулись слезы, тут же высушенные аппаратурой моего шлема. Я знал, что самое страшное видение перед завершением программы существования – явление Альфредо. Ходил слух, что он являлся тем, кого потом не удавалось заново вырастить в лабораториях Организации. Кем он был? Не знаю, но приходилось слышать, что он прилетел из-за океана, что он фантом, что он – представитель нового вида, результат эксперимента, вышедший из-под контроля.
Снова громыхнуло, я различил черную точку приближающейся ракеты. Альфредо тоже заметил ее, я это будто бы почувствовал.
- Не верь, что я вечен, - сказал он, и голос его гулким эхом разлетелся по слуховому аппарату моего шлема.
А потом он оттолкнул меня из радиуса поражения, я упал неподалеку, а стекла шлема мгновенно покрылись черным химическим составом.

Я не был уничтожен в тот день, как не был уничтожен и после. Было решено, что мой образец – высший полет технической мысли.
Мой тип был поставлен на ширококонвеерное производство.
Во второй раз я встретил Альфредо уже после впрыскивания морфина на столе научно-исследовательской лаборатории. Он сидел на столе и покачивал ногой. Его коричневое от загара лицо светилось, а я, протянув к нему руки, неловко улыбнулся.

Главные герои умирают в конце.

Мне ли этого не знать.

Вот иссохлись земные артерии,
Вены синие, слезы земли.
На могиле твоей асфоделии
Белым инеем вечно цвели.

И не помнят моря с океанами
Твоих нежных бездонных очей,
Не осталось на небе беспамятном
Старых звезд, властелинов ночей.

Оплели океанские водоросли
Колоннады подводных дворцов,
И покрылись зеленою порослью
Пепелища больших городов.

Вот осыпан уж пылью безверия
Пантеон всемогущих богов,
И рассыпались прахом империи,
В лету канули тысячи снов.

Стерт из памяти облик твой, древняя,
Погребен под песками твой храм,
И цветут лишь одни асфоделии,
Безразличные к долгим векам.

Я писал бы вам письма о любви, бесконечно нежные и светлые, полные легкой меланхолии.
я сочинял бы их дождливыми вечерами, сидя на подоконнике с карандашом в уголке рта и с тетрадкой в руках, а потом душил бы листок любимыми духами, аккуратно сгибал бы пополам и аккуратно надписывал конверт.
мой красивый ровный почерк покрывал бы бесконечные клеточки страниц, полных странных мыслей и красивых слов, я писал бы вам признания, исполненные романтики, я рисовал бы ваш портрет на полях в окружении розовых соцветий. я писал бы при свечах, чтобы капли воска украшали бумажные листы, напоминая о тепле и пряном запахе горящих свечей.
я придумывал бы вас каждый день, создавая каждую черту, каждый оттенок вашего голоса, я дарил бы вам себя по словам, по обрывкам фраз, по концам предложений.
я писал бы вам письма о любви, о запахе цветущих яблонь под моим окном, о шуме дождя, о майских грозах, о свежем ветре в моих волосах. я создал бы для вас свой мир, наполненный мягким весенним воздухом, я окружил бы вас кружевом прозрачных романтических фраз.
P.S. безумная идея, не правда ли?