Андрей БИТОВ
В молодости Битов держался агрессивно. Особенно в нетрезвом состоянии. И как-то раз он ударил поэта Вознесенского.
Это был уже не первый случай такого рода. И Битова привлекли к товарищескому суду. Плохи были его де-ла.
И тогда Битов произнес речь. Он сказал:
— Выслушайте меня и примите объективное решение. Только сначала выслушайте, как было дело. Я рас-скажу вам, как это случилось, и тогда вы поймете меня. А, следовательно — простите. Ибо я не виноват. И сейчас это всем    будет    ясно.    Главное,    выслушайте, как было дело.
— Ну и как было дело? — поинтересовались судьи.
— Дело было так. Захожу я в «Континенталь». Стоит Андрей Вознесенский. А теперь ответьте,— восклик-нул Битов,— мог ли я не дать ему по физиономии?!..

Арам ХАЧАТУРЯН
Хачатурян приехал на Кубу. Встретился с Хемингуэем. Надо было как-то объясняться. Хачатурян что-то сказал по-английски. Хемингуэй спросил:
— Вы говорите по-английски? Хачатурян ответил:
— Немного.
— Как и все мы,— сказал Хемингуэй. Через некоторое время жена  Хемингуэя спросила:
— Как вам далось английское произношение?
Хачатурян ответил:
— У меня приличный слух...

Булат ОКУДЖАВА
Это    было    в   семидесятые   годы.    Булату Окуджаве   исполнилось   50   лет.   Он   тогда пребывал в немилости. «Литературная газета» его не поздравила.
Я   решил   отправить   незнакомому   поэту телеграмму. Придумал нестандартный текст, а именно: «Будь здоров, школяр!» Так называлась одна его ранняя повесть.
Через   год  мне   довелось   познакомиться с Окуджавой. И я напомнил ему о телеграмме. Я был уверен, что ее нестандартная   форма   запомнилась   поэту.
Выяснилось, что Окуджава получил в юбилейные дни более ста телеграмм. Восемьдесят пять из них гла-сили: «Будь здоров, школяр!»

Виктор ШКЛОВСКИЙ
Как-то раз мне довелось беседовать со Шкловским. В ответ на мои идейные претензии Шкловский заметил:
— Да, я не говорю читателям всей правды. И не потому, что боюсь. Я старый человек. У меня было три инфаркта. Мне нечего бояться. Однако я действительно не говорю всей правды. Потому что это бессмысленно. Да, бессмысленно...
И затем он произнес дословно следующее:
— Бессмысленно внушать представление об аромате дыни человеку, который годами жевал сапожные шнурки...

Владимир АШКЕНАЗИ
Говорят, Хрущев был умным человеком. Но пианист Владимир Ашкенази был еще умнее.
Многие считают Владимира Ашкенази невозвращенцем. Это не соответствует действительности. Ашкенази выехал на Запад совершенно легально. Вот как это случилось. (Если  верить  мемуарам   Хрущева,   кстати, довольно правдивым.)
Ашкенази был, что называется, выездным. Женился на исландке. Продолжал    гастролировать    за    рубе-жом. И каждый раз возвращался обратно. Даже каждый раз покупал заранее обратный билет.
Как-то раз они с женой были в Лондоне. Ашкенази обратился в советское посольство.   Сказал,   что   жена   больше   не хочет  ехать  в  Москву.   Спросил,   как  ему быть.
Посол доложил все это министру Громыко. Громыко сообщил Хрущеву. Хрущев, как явствует из его мемуа-ров, сказал:
— Допустим, мы прикажем ему вернуться. Разумеется, он не вернется. И к тому же станет антисоветским человеком.
Хрущев так и выразился дословно:
«Зачем нам плодить антисоветского человека?»
И продолжал:
— Дадим ему заграничный паспорт. Пусть останется советским человеком. Пусть ездит, куда ему вздумает-ся. А когда захочет, пусть возвращается домой.
Домой Ашкенази так и не вернулся. Но  своих  родных  от  притеснений  уберег. Все закончилось мирно и пристойно...
Не зря говорят, что Хрущев был умным человеком.

Владимир ВЫСОЦКИЙ
Высоцкий рассказывал:
«Не   спалось  мне   как-то   перед   запоем. Вышел на улицу. Стою у фонаря. Направляется ко мне паре-нек. Смотрит, как на икону: «Дайте, пожалуйста, автограф». А я злой, как черт. Иди ты, говорю...
...Недавно был я в Монреале. Жил в отеле "Хилтон" И опять-таки мне не спалось. Выхожу на балкон поку-рить. Вижу, стоит поодаль мой любимый киноактер Чарльз Бронсон. Я к нему. Говорю по-французски: «Вы мой любимый артист...» И так далее... А  он мне в ответ:  «Гоу!..» И я сразу вспомнил того парнишку...»
Заканчивая эту историю, Высоцкий говорил:
— Все-таки Бог есть!

Галина ВИШНЕВСКАЯ
Это  было  в пятидесятые годы.  Мой отец готовил эстрадный спектакль «Коротко и ясно». Пригласил двух молодых артисток из областной филармонии. Роли им предназначались довольно скромные. Что-то стан-цевать на заднем плане. Что-то спеть по мере надобности.
На худсовете одну артистку утвердили, другую забраковали. Худрук Ленгосэстрады Гершуни сказал моему отцу:
— Пожалуйста, мы эту вашу Галю зачислим в штат актрисой разговорного жанра. Репетируйте. Пусть она играет все, что надо. Но петь... Уж поверьте мне как специалисту — петь она не будет...

Гидон КРЕМЕР
Кремер — человек эксцентричный. Любит действовать наперекор традициям. Часто исполняет авангард-ные произведения, не очень-то доступные рядовым ценителям. Что приводит в ужас его импресарио.
Если импресарио нервничает, проданы ли билеты, Кремер говорит:
— А чего беспокоиться? В пустом зале — резонанс лучше!

Джордж БАЛАНЧИН и Соломон ВОЛКОВ
Баланчин жил и умер в Америке. Брат его, Андрей, оставался на родине, в Грузии. И вот Баланчин соста-рился. Надо было подумать о завещании. Однако Баланчину не хотелось писать завещание. Он твердил:
— Я  грузин.   Буду  жить  до  ста лет! Знакомый юрист объяснил ему:
— Тогда ваши права достанутся брату. То есть ваши балеты присвоит советское государство.
— Я завещаю их моим любимым женщинам в Америке.
— А брату?
— Брату ничего.
— Это будет выглядеть странно. Советы начнут оспаривать подлинность завещания.
Кончилось тем, что Баланчин это завещание написал. Оставил брату двое золотых часов. А права на свои балеты завещал восемнадцати любимым женщинам.
Волков начинал как скрипач. Даже возглавлял струнный квартет. Как-то обратился в Союз писателей:
— Мы хотели бы выступить перед Ахматовой. Как это сделать? Чиновники удивились:
— Почему же именно Ахматова? Есть и более уважаемые писатели— Мирошниченко, Саянов, Кетлин-ская...
Волков решил действовать самостоятельно. Поехал с товарищами к Ахматовой на дачу. Исполнил новый квартет Шостаковича.
Ахматова выслушала и сказала:
— Я боялась только, что это когда-нибудь закончится...
Прошло несколько месяцев. Ахматова выехала на Запад.
Получила в Англии докторат.  Встречалась с местной интеллигенцией.
Англичане задавали ей разные вопросы — литература, живопись, музыка.
Ахматова сказала:
— Недавно   я   слушала   потрясающий опус Шостаковича. Ко мне на дачу специально приезжал инстру-ментальный ансамбль.
Англичане поразились:
— Неужели в СССР так уважают писателей?
Ахматова подумала и говорит:
— В общем, да...

Евгений ЕВТУШЕНКО
Молодого Евтушенко представили Ахматовой. Евтушенко был в модном свитере и заграничном пиджаке. В нагрудном кармане поблескивала авторучка.
Ахматова спросила:
— А где ваша зубная щетка?

Евгений НЕСТЕРЕНКО и Ираклий АНДРОНИКОВ
Известно, что вокалисты пользуются определенными льготами.  В  частности,  им раньше присваивают звания. Вроде бы они раньше уходят на пенсию. И так далее.
Многим это кажется несправедливым. Что и выразил как-то Евгению Нестеренко один приятель-скрипач.
Нестеренко спросил его:
— Ты шубу летом носил?
— Нет,— удивился приятель.
— А петь на весу тебе случалось?
— Нет,— еще больше удивился приятель.
— Так вот,— отчеканил Нестеренко,— проделай следующее. Надень в июле шубу. Подвесь себя за шиво-рот. И потом спой что-нибудь. Узнаешь, что такое оперное искусство...

У  писательницы   Ольги  Форш  была  дача. Если не ошибаюсь, в Тярлеве, под Ленинградом.
Раз к ней в гости приехал Ираклий Андроников. До глубокой ночи развлекал Ольгу Форш своими знамени-тыми историями. Наутро соседка по даче жаловалась:
— У  Ольги-то  Дмитриевны  полдюжины мужиков ночевало. Даром что старуха. А как разошлись — не за-метила. Один-то вроде к электричке побежал. А остальные? Может, в окно сиганули под утро? Чтобы не было от людей срамотищи...

Мстислав РОСТРОПОВИЧ
Ростропович собирался на гастроли в Швецию. Хотел, чтобы с ним поехала жена. Начальство возра-жало.
Ростропович начал ходить по инстанциям. На каком-то этапе ему посоветовали:
— Напишите докладную. «Ввиду неважного   здоровья   прошу,   чтобы   меня сопровождала жена».  Что-то  в этом духе.
Ростропович взял лист бумаги и написал:
«Ввиду безукоризненного здоровья прошу,   чтобы   меня   сопровождала   жена».
И для убедительности прибавил — «Галина Вишневская».
Это подействовало даже на советских чиновников.

Рита РАЙТ-КОВАЛЕВА
Когда-то я был секретарем Веры Пановой. Однажды Вера Федоровна спросила:
— У кого, по-вашему, самый лучший русский язык?
Наверное, я должен был ответить — у вас. Но я сказал:
— У Риты Ковалевой.
— Что за Ковалева?
— Райт.
— Переводчица Фолкнера, что ли?
— Фолкнера, Сэлинджера, Воннегута.
— Значит, Воннегут звучит по-русски лучше, чем Федин?
— Без всякого сомнения. Панова задумалась и говорит:
— Как это страшно!.. Кстати, с Гором Видалом, если не ошибаюсь, произошла такая история. Он был в Москве. Москвичи стали расспрашивать гостя о Воннегуте. Восхищались его романами. Гор Видал заметил:
— Романы Курта страшно проигрывают в оригинале... 

Роман ЯКОБСОН
Роман Якобсон был косой. Прикрывая рукой левый глаз, он кричал знакомым:
— В правый смотрите! Про левый забудьте! Правый у меня главный! А левый - это так, дань форма-лизму...
Хорошо валять дурака, основав предварительно целую филологическую школу!..
Якобсон был веселым человеком. Однако не слишком добрым. Об этом говорит история с Набоковым.
Набоков добивался профессорского места в Гарварде. Все члены ученого совета были — за. Один Якобсон был — против. Но он был председателем совета. Его слово было решающим.
Наконец коллеги сказали:
— Мы должны пригласить Набокова. Ведь он больной писатель.
— Ну и что?— удивился Якобсон.— Слон тоже больное животное. Мы же не предлагаем ему возгла-вить кафедру зоологии!

Рудольф НУРЕЕВ
Я чувствую себя в долгу перед Нуреевым. Хотя мы даже не знакомы. Дело вот какого рода.
У моего отца был враг по фамилии Коркин, номенклатурный администратор. Этот тип в разные годы заведовал несколькими культурными учреждениями. И всегда увольнял откуда-нибудь моего отца.  Коркин уволил  его  из  Пушкинского театра.   Затем   из   филармонии.   Затем   из гастрольно-концертного объединения. И так далее.
А затем произошло следующее. Рудольф Нуреев был звездой Кировского театра. А Коркин был ди-ректором этого театра. Нуреев гастролировал в Париже и сбежал. А Коркина уволили за недостаток бдительности. И он в дальнейшем спился. А потом и умер. И правильно сделал, как говорила Ахмато-ва о другом таком же мерзком человеке...
Так Рудольф Нуреев отомстил за моего отца.

Святослав РИХТЕР
Министр культуры Фурцева беседовала с Рихтером. Стала жаловаться ему на Ростроповича:
— Почему у Ростроповича на даче живет этот кошмарный Солженицын?! Безобразие!
— Действительно,— поддакнул Рихтер, - безобразие! У них же тесно. Пускай Солженицын живет у меня...

Сергей ЮТКЕВИЧ и Григорий АЛЕКСАНДРОВ
Юткевич снял несколько парадных фильмов о Ленине. Все же и у него есть как минимум одно творче-ское достижение. Юткевич открыл Высоцкого.
Юткевич был руководителем театра МГУ. Нужно   было   организовать   в   пятидесятые годы  концерт для  иностранных  студентов. Обратились за помощью к Юткевичу. Юткевич сказал:
— В студии МХАТа есть одаренный парень. Исполняет собственные песни. Вроде бы на четвертом курсе, у Массальского. Фамилию забыл...
У Юткевича была отличная память. Но он говорил:
— Когда рекомендуешь артиста, надо, чтобы его поискали. Тогда к нему отнесутся с уважением...
Концерт состоялся. В зале присутствовало крупное начальство. И даже секретарь ЦК Поспелов. Высоцкий имел огромный успех. Но товарищ Поспелов выкрикнул:
— Прекратить!
К счастью, оргвыводов не последовало. Времена были сравнительно либеральные.

Молодой Александров был учеником Эйзенштейна. Ютился у него в общежитии Пролеткульта. Там же занимал койку молодой Иван Пырьев.
У Эйзенштейна был примус. И вдруг он пропал. Эйзенштейн заподозрил Пырьева и Александрова. Но потом рассудил, что Александров — модернист и западник. И старомодный примус должен быть ему морально чужд. А Пырьев — тот, как говорится, из народа...
Так Александров и Пырьев стали врагами. Так    наметились    два    пути    в    развитии советской музыкальной кинокомедии. Пырьев снимал кино в народном духе. («Богатая невеста», «Трактористы».) Александров работал в традициях Голливуда. («Веселые ребята», «Цирк».)

Эрнст НЕИЗВЕСТНЫЙ
У Неизвестного сидели гости. Эрнст говорил о своей роли в искусстве. В частности, он сказал:
— Горизонталь — это жизнь. Вертикаль — это Бог. В точке пересечения   —  я,   Шекспир  и  Леонар-до!..
Все немного обалдели. И только коллекционер Нортон Додж вполголоса заметил:
— Похоже, что так оно и есть...
Раньше   других   все   это    понял    Юрий Любимов. Известно, что на стенах любимовского   кабинета расписывались   по традиции московские знаменитости.
Любимов сказал Неизвестному:
— Распишись и ты. А еще лучше — изобрази что-нибудь.
Только на двери.
— Почему же на двери?
— Да потому, что театр могут закрыть.
Стены могут разрушить. А дверь я всегда на себе унесу…