«Разглядев в Белой Фигуре, окутанной голубым пламенем, Себя, почувствуй объятье Божьей Матери Простора на своей шее, стань Белым Буддой».

 

(Чёньид Бардо – Тибетская Книга Мертвых)

 

 

7

 

После перерыва начался второй этап. Все уже были в сборе и ждали лишь генерального директора. Тот влетел в комнату с папкой под мышкой и сразу же плюхнул свой архангельский зад в свободное кресло напротив экрана. Далее все было, как и в первом этапе.

 

Сухарь представил меня и я, поздоровавшись, хотел начать. Меня остановил голос Мануила.

 

- Только давайте погромче, чтобы мне было хорошо слышно.

 

Обычная фраза. Причем, сказана вполне не агрессивно, даже как-то рассеяно. В другое время я бы не обратил на нее никакого внимания, но не сейчас. Она была произнесена с такой интонацией, некой еле уловимой брезгливостью и высокомерием, что я сразу же проникся презрением к архангелу.

 

Пока одно мое «Я» демонстрировало возможности кармической деятельности, другое подошло к Мануилу и, медленно обмотав, вокруг шеи ничего не подозревающей жертвы ее собственный галстук, принялось душить. Лысая голова дергалась из стороны в сторону, из ангельского рта, словно червяк выполз синий язык, и капала слюна, а я все туже и туже затягивал свою удавку. В голове гремела органная Токката Баха. Сатана позаботился о саундтреке к сему ужасному действу. А я упивался силой. Вместе с Мануилом я душил в себе некие глубоко запрятанные страхи, с каждым мгновением что-то плохое во мне умирало. Убивая архангела, я словно поднимался над собой. Столкнувшись с такой властной личностью как Мануил, я,  вместо того чтобы забиться в темный уголок, смеялся. Смеялся и убивал эту власть своей властью. А в моем сознании, ураганом вертелись таинственно ужасные звуки органа.

 

Внезапно дверь в комнату приоткрылась и, появившийся в проеме, дух позвал архангела. Я по-прежнему сидел на своем месте. Мануил на своем. Все было так, словно ничего не произошло. Я не карал архангела, а его глотка не издавала предсмертных хрипов. Вся моя сила мне только привиделась.

 

Генеральный директор встал и, одернув свой и без того идеально сидевший бардовый пиджак, вышел. Я не знал, продолжать мне или нет. По сути, весь второй этап был рассчитан на архангела. Я вопросительно глянул на Усы и тот, жестом попросил меня подождать.

 

Когда дух, позвавший архангела, вернулся, я уже начал засыпать. Переминаясь с ноги на ногу, он провозгласил, что генеральный директор не сможет присутствовать на презентации и просил продолжать без него. По просьбе Господа Бога он заказным самолетом улетел в Чистилище на срочное совещание.

 

 

«Как пушинка будешь плыть ты, свободно, один».

 

(Чикхаи Бардо – Тибетская Книга Мертвых)

 

 

8

 

Когда я закончил демонстрацию, Сухарь помог мне собрать ноутбук, и мы вместе с Пенопластом и Деревяшкой покинули предприятие.

 

- Ну, как ощущения? – спросил он по пути в гостиницу.

 

- Нормально. А что?

 

- Да так ничего. Хотел узнать твои впечатления от показа.

 

- Все было хорошо. Публика образованная, да и негатива не было, за исключением той агрессивной бабули.

 

- Очень важно, когда хорошие слушатели. Очень важно.

 

Зачем он это сказал? К чему это все дерьмо? Когда я уже смогу вернуться?

 

Недолго думая, я произнес свой последний вопрос вслух.

 

- Завтра нужно сгонять еще на одно предприятие, а потом делай что пожелаешь.

 

- На какое такое предприятие? – я взглянул на Пенопласта. – По-моему уговор был только насчет GodLight Corporation.

 

- Планы изменились. Нужно попробовать окучить еще одну грядочку.

 

- И что это за грядочка?

 

- ХИМПРОМ. Находится в аду. На этом предприятии производятся горючие смеси да различные кислоты для пыток. Вроде они что-то еще делают, но я точно сказать не могу. Думаю, твоя кармическая деятельность смогла бы зайти и там за милую душу.

 

Я задумчиво потер бровь.

 

- Хорошо. Но это последнее предприятие. После мы расходимся, и с тех пор вы больше никаким боком не касаетесь моей жизни.

 

- По рукам, - Сухарь согласился не раздумывая.

 

Я усмехнулся.

 

- То, что вы так быстро согласились, наводит меня на мысль, что ваше обещание ничего не стоит. Предупреждаю, друзья мои, дайте мне только повод подумать, что вы обманываете меня и я…

 

Они уставились мне в рот, словно угроза их существованию исходила именно оттуда.

 

- И я… Впрочем сами увидите.

 

Сухарь рассмеялся, за ним Пенопласт с Деревяшкой. Похоже, они восприняли мои угрозы как шутку.

 

Ну, что ж, засранцы, посмотрим, как вы запоете, если я выйду из себя!

 

 

«Скоро выдохнешь ты последним дыханьем, и оно прекратится. Тут увидишь ты предвечный Чистый Свет. Невероятный перед тобой распахнется Простор, безбрежный, подобный Океану без волн, под безоблачным небом».

 

(Чикхаи Бардо – Тибетская Книга Мертвых)

 

 

9

 

Гостиничный номер оказался просто шикарным. Признаюсь, я в жизни не видел таких апартаментов. Прямо номер люкс какой-то. Мало того, что он был до бесстыдства аккуратным, так к тому же в нем все было на своих местах. Думаю, Конфуций от такого совершенного порядка впал бы в экстаз.

 

Здесь было все, что необходимо. Дорогой столик для бумаг, телевизор, холодильник, изящная и к тому же мягкая кровать с белым пастельным бельем. Ванная комната выложена такой же девственной белой, как и постельное белье, плиткой. Не единой царапинки. Полочка для мыла, стаканчик для зубной щетки и пасты, большое зеркало. Отдельное полотенце для тела, отдельное для рук и отдельное для ног.

 

Тоже белые.

 

Тряпочка и крем для обуви. Одноразовое мыло, гель для душа, гель для волос, крем и прочие косметические средства. Ну, и в довершении ко всему большой белый унитаз. Стульчак чистый, так что на нем можно было спокойно коротать время с книжкой, пока твой организм делает свое дело. Честно говоря, такие унитазы вполне могут быть показателями благоустройства гостиницы. Редко где можно сесть на стульчак без страха подцепить какую-нибудь бациллу. А здесь все как новенькое. Будто унитаз тоже, как и все остальное – одноразовый. Сдал номер, старый унитаз под снос, а на его место новый. Вот чего не ожидал в раю, так подобной заботы о комфорте.

 

Меня поселили в одноместный номер. Деревяшка же с Сухарем заказали себе двухместный.

 

Интуиция не подвела. Точно геи.

 

А вот Пенопласт, похоже, не из этой братии. Видно им там крючконосые карлики не нужны.

 

Когда я разложил вещи и хотел было принять душ, в дверь тихо постучали. Это оказался Сухарь. Как говорится, вспомнишь «продукт дефекации» вот и он… или оно, неважно.

 

Сухарь сказал, что мне следует в 19:00 спуститься в холл гостиницы. Дело в том, что к указанному времени подойдет ангел Усы и мы, как водится, должны посредством бутылки гауды закрепить с ним отношения.

 

Ох уж эта церемонность. Жрите сами алкоголики, а мне домой надо! Меня жизнь ждет.

 

Эти мысли я озвучивать не стал, а, дружелюбно улыбаясь, сказал, что буду на месте в назначенное время. Не знаю почему, но пока не хотелось портить отношения с Сухарем и его компанией.

 

После ухода духа, я все же принял душ. Ощущения были просто замечательны. Все как дома. Сначала горячая вода. Настолько горячая, что покалывает тело. Затем ледяная.

 

Контрастный душ оказал благоприятное влияние на мое эфирное тело. Все-таки я еще не до конца умер. Нужно держаться за жизнь, ведь я обещал вернуться.

 

Да, я вернусь.

 

 

«Ты увидишь такое, чего не видел; услышишь звуки, не похожие на земные. Источник того и другого Круг (мандала) твоего сердца».

 

(Чёньид Бардо – Тибетская Книга Мертвых)

 

 

10

 

Когда пришел ангел Усы, мы расположились в гостиничном ресторане. Сухарь заказал бутылку гауды «Орфей», салат и картошку, запеченную с мясом и грибами. Протягивая меню мне, он, подмигнув, сказал:

 

- Заказывай, что душа пожелает. Все за счет фирмы.

 

Я попросил себе то же самое, за исключением бутылки гауды. Ее Сухарь взял на всех.

 

Мы разговаривали, выпивая и закусывая между делом. Честно говоря, я совсем не понимал, что там фыкал ангел Усы, а потому участвовал в разговоре только формально. На самом деле, я чтобы скоротать время пялился в телевизор, который по счастью оказался прямо напротив меня. По местному телевидению транслировали какую-то глупую игру. Там было две команды ангелов и две иголки. Побеждала та команда, наибольшее количество членов которой, умещалось на кончике иглы. Сам процесс выглядел очень забавно. Помнится, в средние века у богословов был такой спор. Именно про количество ангелов на кончике иголки. Благочестивые служители спорили до пены у рта. Вроде бы дебаты по этому поводу чуть ли не привели к расколу церкви.

 

Вот так.

 

Может, после этого в загробном мире и появилась эта игра.

 

Когда бутылка была выпита, а мясо и салат съедены, все начали быстро расходится. Я не ожидал такого исхода. У нас в жизни всегда действовало правило: «Гулять, так гулять». Одной бутылкой и часом беседы не ограничивались никогда. Если ты не дошел до кондиции, значит, ты и не сидел вовсе. Если ты не в хламе, ты напрасно потратил время. Похоже, мои нынешние собутыльники не знали этих элементарных правил и тратили время впустую.

 

Эх, жизнь, как ни крути, ты лучше. Хоть в тебе и нет идеально чистых унитазов и гостиничных номеров, все же ты  намного приятней, чем смерть.

 

После имитации попойки, ангел Усы поехал домой, Пенопласт, Сухарь и Деревяшка разошлись по номерам, а я почапал в почтовое отделение. Из рая можно было позвонить куда угодно и когда угодно. Даже если абонент в данный момент бодрствует, с ним можно было общаться через воображение и случайные фантазии. Я воспользовался случаем, чтобы поболтать с Лу.

 

- Привет, дорогая.

 

- Приветик, Йогурт! Как здорово, что ты позвонил! Я так рада!

 

- Я тоже. Ты спишь?

 

- Нет, смотрю телевизор. Вот вспомнила о тебе, и теперь мы разговариваем. Ну, как ты, рассказывай.

 

- У меня все в порядке. Сегодня два раза демонстрировал свою кармическую деятельность. Похоже, ее купят.

 

- Что купят? Как можно продать свою деятельность?

 

- Нет. Не волнуйся, моя деятельность останется со мной. Покупатели получат лишь копию, слепок. Этого им вполне хватит.

 

- А, понятно. Значит, у тебя все хорошо.

 

- Да. И ты знаешь, я скоро вернусь.

 

- Правда?!

 

- Да.

 

- Когда?

 

- Через два дня.

 

- Это очень долго.

 

- Что поделать. Но ведь главное, что мы снова будем вместе.

 

- Да, будем… Хочешь, я к тебе приеду?

 

- Как это?

 

- Подъеду к тебе навстречу.

 

- Куда?

 

- В Чистилище, глупыш.

 

- Но это невозможно. Ты ведь…

 

- Жива? Но это легко поправить. Я уже все рассказала маме. Она долго плакала, а потом сказала, что не видела еще на свете таких влюбленных, как мы с тобой. Ну, так как?

 

-  Я только за. Встретимся в Чистилище. Только, пожалуйста, будь осторожней. Я буду волноваться. Встретимся на вокзале «Последней надежды» в зале ожидания, я буду там утром послезавтра.

 

- Хорошо, Йогурт. Я приеду. Обещаю… А сейчас мне нужно бежать, звонит телефон. Наверное, мама. Ты не против, если я отвечу?

 

- Нет. Мы же скоро увидимся.

 

- Тогда до встречи, любимый.

 

- До встречи.

 

Уплатив за разговор немало кармы, я вернулся в номер.

 

Впереди был целый вечер, а я не знал, чем заняться. Включил телевизор, но ни один из каналов меня не заинтересовал. Тогда я вынул ноутбук и, запустив программу своего воображения, отключился.

 

…Я был в каком-то грязном средневековом городе. Вместе с другими людьми в доспехах, я рыскал по домам в поисках оставшихся зомби, а когда находил их, безжалостно уничтожал. За целый день у меня на счету были тридцать мужчин, сорок две женщины и двадцать два ребенка. Они падали замертво, когда лезвие моего топора погружалось в мягкую плоть. Некоторые кричали и умоляли о пощаде, но я был непреклонен. Я ненавидел себя, и эта ненависть туманила мой взор. Я убивал. И каждая отнятая жизнь была шагом на пути к собственной смерти. Я словно тупой бык шел в кем-то расставленные сети. Я…

 

Зазвонил телефон. Да-да. Именно телефон, а не снофон. Я очнулся у себя в номере.

 

Ни звука.

 

Я хотел было вновь вернуться к игре воображения, но внутренний телефон зазвонил снова. Я снял трубку.

 

- Да.

 

- С девушкой отдохнуть, не желаете? - услышал я приятный женский голос.

 

- Чего? – не понял я.

 

- С девушкой, не желаете, отдохнуть?

 

Тут до меня дошло, что мне предлагают сексуальные услуги. Простым языком, со мной говорила местная девочка по вызову. Причем, эту девочку совсем не нужно было вызывать. На те меня на блюдечке с голубой каемочкой. Ну, дела. Не предполагал, что в раю, секс является одной из официальных услуг.

 

- Нет, спасибо, - ответил я.

 

Но, похоже, девушка не теряла надежды.

 

- Может, попозже?

 

- Неа, - я был непреклонен.

 

- Жаль, - сказала она и повесила трубку.

 

Вы, наверное, уже догадались, что я самая обыкновенная зануда. Скучный типчик, который не любит всякие авантюры и не лезет с вожделением на первую попавшуюся женщину. Конечно, я мужчина и у меня, как и у всех (ну почти, всех) представителей сильного пола, присутствует здоровое половое влечение. Беда, а может и счастье, заключается лишь в том, что это половое влечение направлено на одного конкретного человека.

 

Я говорю о Лу.

 

О других женщинах я просто думать не могу. Особенно сейчас, когда жива боль утраты. Мое однолюбство трудно понять. Это не приказ сознания телу. Это не склонность к порядочности. Не боязнь перемен. Не тупая вера в любовь и даже не брезгливость. Мое влечение спрятано намного глубже. Его суть не ведома сознанию. Оно словно Лохнесское чудовище прячется в озере моего «Я», и о его существовании можно лишь догадываться. Я не вижу это влечение внутренним взором, но всегда повинуюсь ему. Оно сильнее меня. Я бы не стал опрометчиво называть его любовью. Нет. Оно не так чисто и скорее свойственно больше животному, нежели человеку. Инстинкт, заставляющий до безумия хотеть только одно определенное тело. Возможно, название этому явлению страсть. Мне кажется, что тут также не обошлось без моей склонности привязываться к чему-либо. Я всегда больше дорожил своими медными монетками больше, чем чужими золотыми. То, чего касалась моя рука и мое сердце, то, что тесно вплелось в мою жизнь и обросло воспоминаниями – все это я ценю больше всего.

 

Тут я попадаю в замкнутый круг. Прикасаясь к чему-либо, я делаю это частицей себя самого, но при этом я не желаю ни к чему прикасаться, довольствуясь тем, что у меня уже есть. Казалось бы, что стоит завязать случайные отношения и тем самым сделать их тоже частью своей жизни. Я не могу дать вразумительных объяснений на этот счет. Пусть я поступаю абсурдно. Но этот абсурд сильнее меня и что самое главное, я не желаю с ним бороться.

 

Говорят, что можно забыть что угодно, нужно лишь время. Мне же кажется, что есть некоторые вещи, люди и события, которые прочно въедаются в нашу память, постепенно срастаясь с нашим «Я».

 

Все хватит этой философии. Утомил и  себя и будущих читателей моего призрачного дневника. Тем более я так и не смог объяснить то, что хотел. Крутился вокруг да около, а суть так и не поймал. Теперь я понимаю, как появлялись все эти философские трактаты на тысячи страниц. Кант, Шопенгауэр и другие, наверное, просто так же, как и я не могли найти доступное объяснение тому, что объяснить невозможно.

 

Дзэнский хлопок одной ладони.

 

Это нельзя объяснить, это нельзя понять, это можно только почувствовать.

 

Я выключил ноутбук. Переключил телевизор на TV12, где шел какой-то фантастический боевик и залег в постель. Я не заметил, как уснул.

 

Ночью я проснулся от странных звуков. В моем номере кто-то стонал, тихо играла музыка, и тело шлепалось о тело. Я протер глаза и обнаружил, что по телевизору показывают порнушку. Молоденькие девочки-ангелочки спереди и сзади принимали в себя гордые пенисы ангелов-мужчин. Обнаженные тела копошились на экране. Зрелище было волнующим, но не возбуждающим.

 

Такого я еще не видел.

 

Все женщины стройные и красивые как на подбор, мужчины – воплощения мужественности. Оргия была словно срисована с какой-нибудь картины эпохи Возрождения. Несмотря  на откровенные сцены, все это порно выглядело настолько чистым и совершенно красивым, что не трогало плоть ни капельки.

 

Душу – да, но не тело.

 

Я понял этот ход. Ночью, по телевизионной сети гостиницы специально транслировали ангельское порно, чтобы возбужденные посетители расхватывали девушек по вызову. Некого рода стимуляция. Смотришь, возбуждаешься, хочешь дать выход накопившейся энергии и семени, ищешь подходящий объект и тут же вспоминаешь про приятный женский голос в трубке: «С девушкой отдохнуть, не желаете». Все просто. Нужно же как-то зарабатывать местным проституткам на жизнь… точнее на смерть. Может, на закоренелых духов, которые окончательно забыли что такое жизнь, это порно и подействует, но не на таких как я. Мы все помним.

 

Не на того напали.

 

Нам бы чего-нибудь погрязней, что-нибудь земное. Нам не нужен аромат цветов и медленный танец,  мы жаждем запаха пота и спермы, быстрых рывков и граничащего с болью животного наслаждения. А это порно для подростков.

 

В общем, я посмотрел немного, а потом, выключив телевизор, продолжил спать.

 

«Твое Сознание, зияющее, растворенное и нераздельное с Великим Блеском Предвечности, не имеет рождения и не знает смерти. Оно само и есть Вечный Свет».

 

(Чикхаи Бардо – Тибетская Книга Мертвых)

 

 

11

 

Во сне я увидел моего друга Сатану. Он сидел в позе лотоса и смотрел на меня.

 

- Здравствуй, Сат.

 

- Здравствуй, Йогурт.

 

- Что ты делаешь?

 

- Медитирую.

 

- И как?

 

- Что ты хочешь, чтобы я ответил?

 

- Не знаю. Правду.

 

- Тогда я промолчу.

 

Я улыбнулся.

 

- Я запомню эту правду, Сат. Обязательно. Мне кажется, это самая правдивая из всех истин, - я замялся. – Сат, я все хотел спросить. Можно?

 

- Валяй, - устремив в мое «Я» просветленный взгляд, умиротворенно сказал Сатана, - задавай.

 

- А что со мной будет, если я умру… по настоящему, окончательно? Что станется с тем, что было моим сознанием?

 

- То, что люди зовут характером, будет разрушено. Ты потеряешь себя. Превратишься в чистый листок бумаги, который будет брошен в новый печатный станок. Перед этим ты сойдешь с ума, твое умирающее «Я» заполнит весь, накопившийся в тебе мрак. От каждой из сторон света придут чудовища. Когда ты перестанешь бояться и примешь их, ты по настоящему умрешь, а твой накопленный за годы жизни опыт вернется к самому дну существования, к самому потаенному и глубокому миру, который последователи теории психоанализа Юнга называют коллективным бессознательным.

 

- А какое оно это дно? Какой этот мир?

 

- Его трудно описать. Он не похож ни на какие другие миры. Это не материальное, не астральное и не ментальное измерение. Тибетские ламы говорят, что он похож на бесконечный океан, куда впадают души освободившихся умерших. Огромный многоцветный океан знания и опыта всех живых созданий. Про лам, скажем, я преувеличил, но что-то похожее в их тайной науке имеется.

 

- Напоминает Гайю из «Последней фантазии».

 

- Может быть, может быть, друг мой. Но в отличие от Гайи, мир коллективного бессознательного не живет своим разумом. Он – это бесконечность жизненных сил, мечтаний, страхов и желаний. Он не скрывается в земле и не представляет собой плазму. Если Гайя – это единый дух Земли, то коллективное бессознательное – дух Вселенной. Но дух не в философском и не в религиозном понятиях, а в поэтическом смысле. Иначе, я не могу его описать. Очень скоро ты увидишь его…

 

- И тогда пойму?

 

- Увы, нет. Тому, кто оказывается в духе Вселенной. Можно я так буду его называть. Очень уж мне понравилось это сравнение. Так вот, тому, кто впадает в Дух вселенной уже нечем понимать. Тот, кто становится каплей в многоцветном океане, уже вовсе и не «тот». Про него нельзя сказать «он», «она» или «оно». Попадающий на дно вселенной, утрачивает свое «Я». Как тело гниет и, смешиваясь с землей, превращается в удобрение, так и то, что когда-то было твоим сознанием, в неком роде умирает и сливается с бесконечным потоком. Видишь, это очень трудно объяснить.

 

- Хорошо, Сат. Ты говоришь, что я и никто другой, даже те, кого мы зовем богами, не могут увидеть Дух вселенной, но тогда откуда о нем знаешь ты, Сат? Откуда?

 

Не отрывая пустого взгляда от пола, Сатана грустно улыбнулся.

 

- Прости, но я не могу ответить на этот вопрос.

 

- Не можешь? Или не хочешь?

 

- Не могу. Это знание просто родилось во мне. Оно пришло внезапно, как озарение, как дзэнское сатори. Лишь один миг я всем своим «Я» чувствовал что понимаю, теперь же я только помню. Но того мига было достаточно. Во сне я часто вижу многоцветный океан.

 

Я рассмеялся.

 

- Прости, Сат, вырвалось, - извинился я. – Просто я не мог себе и представить, что когда-нибудь встречусь с Сатаной, и что он будет говорить со мной языком буддиста и рассказывать о своих снах. Я даже не знал, что ты можешь спать.

 

- Конечно, могу. Ты ведь можешь.

 

- Ну, я совсем другое дело. Я же человек.

 

- Человек? – он рассеяно окинул взглядом мое эфирное тело.

 

- Ну, почти, - поправился я.

 

- Человек? – повторил Сатана свой вопрос и неожиданно добродушно рассмеялся. – Да-да, человек. А чем я хуже? Думаешь, я многим от тебя отличаюсь?

 

- Сказать по правде?

 

- Уж изволь.

 

- Да. Думаю, ты многим от меня отличаешься.

 

- Например?

 

- Ну… у тебя есть рога, - нашелся я.

 

- Рога, говоришь? – Сатана хохотал. – Уморил. Это у меня-то? Ха-ха-ха! Рога. Скажи, еще и борода козлиная.

 

- Да, и козлиная борода. Еще копыта и хвост с кисточкой. И ноги кривые. Ха-ха-ха! – смеялся я.

 

- А вот это уже оскорбление, - в шутку обиделся Сат. – Ты посмотри на себя то. Зеркало дать?

 

- А у тебя зеркало есть? Может, и пивко завалялось?

 

- Нет, прости, только дуля с маком. Подойдет?

 

- Нет уж. Сам сербай свою дулю.

 

Мы все еще смеялись, когда Сатана протянул мне небольшое зеркальце. Я взглянул на свое отражение, и меня передернуло.

 

- Что ты со мной сделал, болван? – сражаясь со смехом, попытался разозлиться я.

 

- Да ничего.

 

- Ничего, говоришь? А откуда у меня рога взялись? И… ха-ха-ха… борода козлиная? Я что козел тебе?

 

- А ты на ноги глянь.

 

- На но… Батюшки, а чего ж это они такие кривые, будто с колесом между ног рос?

 

- Ботинки можешь не снимать. Гарантирую тебе копыта. Проверять не нужно. Ну а хвост и сам можешь нащупать.

 

- С чего это все вдруг?

 

- Да так. Теперь у тебя рога, козлиная бородка, хвост с кисточкой и самые кривые в мире ноги с козлиными копытами. Выходит и ты Сатана.

 

- Да уж. Что да, то да. Кривые, любой татарин позавидует. Но ты же знаешь, что пустяки все это. Вся эта атрибутика – пыль на ветру. Она ничего не значит. Хоть сейчас мы с тобой и похожи как близнецы, но все же ты по-прежнему Сатана, а я нет.

 

- Да неужели? Взгляни на меня.

 

Я поднял глаза на Сата и увидел в нем свое отражение.

 

 

«Князь Смерти наденет тебе петлю на шею и потащит за собой. Тебе отрубят голову, вырвут сердце, выгребут наружу кишки и внутренности и станут пожирать мозги твои, пить кровь твою, жевать плоть и грызть твои кости… Здесь тобой сотворенное способно растерзать тебя…».

 

(Суд – Тибетская Книга Мертвых)

 

 

12

 

Когда на следующий день мы вошли в кабинет директора ХИМПРОМа, я был немного удивлен. За выполненным в викторианском стиле столом чернела массивная фигура самого настоящего архидемона. Честного говоря, я ожидал увидеть в начальниках кого-нибудь со светлой стороны, а тут на тебе – демон. Здоровенные ручищи с когтями, плешивая макушка и маленькие рога. Лицо массивное, как у бульдога, но доброжелательное.

 

Глаза маленькие. Серые.

 

Но быстрые и излучают теплоту. Архидемон посмотрел на нас и улыбнулся. Левым плечом он прижимал к уху телефонную трубку, в то время как правой что-то рисовал на листке бумаги. Не отрываясь от разговора, директор кивком головы, предложил нам сесть. Я и Сухарь (остальные остались в коридоре) опустились в мягкие кожаные кресла неподалеку от стола.

 

- Что? Какой бензин? Куда упаковать? В канистру, конечно, - архидемон говорил громко. Видимо из-за плохой связи. – Что? Уголь? Не понял. Так что там с углем? Вы что хотели узнать? Я…

 

Директор придвинул к лицу трубку и уставился на нее, словно вот-вот из маленьких слуховых отверстий должен был показаться джин.

 

- Ничего не понимаю, - рассеянно пробормотал он. – Связь оборвалась. Что у них с телефоном? – мы решили, что последние слова предназначались не нам.

 

Демон некоторое время неотрывно наблюдал за трубкой, а потом, вдруг вспомнил о нас. Его лицо обратилось к Сухарю, сидевшему ближе к столу, и вновь озарилось доброжелательной улыбкой.

 

- Здравствуйте.

 

- Здравствуйте, - ответили мы в один голос и по очереди пожали директору руку. 

 

- А, кстати, - архидемон, положил трубку, которая все еще была у него в руках и, порывшись в столе, протянул нам две визитки.

 

Взяв ту, которая предназначалась мне, я прочел вслух:

 

- Велиал Вельзевул Люцеферович.

 

Неплохо. Так это значит, мой дорогой друг Сат приходится этому типу папой. Забавно.

 

Велиал Люцеферович кивнул, мол, да он самый и тут же перешел к делу.

 

- Итак, господа, чем обязан вашему визиту?

 

Только Сухарь открыл рот, чтобы ответить, как снова зазвонил телефон.

 

- Простите, пожалуйста, - виновато сказал демон. – Я договорю, а потом продолжим. У меня тут просто оборвалась связь на полуслове. Вы не против?

 

Не дожидаясь нашего согласия, Велиал Люцеферович взял трубку.

 

- Да? Что? Какой уголь? Куда, что? Говорите громче, ничего не слышно? А? Что я говорю? Говорю, чтобы вы говорили погромче, а то ничего не слышно. Что? Ничего не слышно. Да. Не слышно. Что?

 

Демон снова уставился на трубку в ожидании джина. Связь оборвалась вновь.

 

- Ничего не понимаю. Беда какая-то.

 

В кабинет вошел главный конструктор. Тоже демон, правда, не архи. Обычный. На нем, как и на директоре был аккуратненький темно-зеленый костюм с белой рубашкой и черным галстуком. Его голова по форме напоминала посаженный на коротенькую шею вертикально-ориентированный цилиндр. Торчащие уши смотрелись на этом цилиндре очень смешно. Демон был среднего роста, коренастый и без рогов. Видно пообламывали. Ничего, с ними такое бывает.

 

- Это же у них с телефоном неполадки? Не у нас? – обратился директор к конструктору, словно тот знал, о чем речь.

 

Тот в ответ лишь пожал плечами и присел рядом с нами. Тоже в кресло.

 

Архидемон положил трубку и вновь переключился на нас.

 

- Ну, так с чем вы к нам пришли, ребята?

 

Несколько слов про обстановку в кабинете. Довольно свободное помещение было усажено цветами, на которые из большого (почти на всю стену) окна лился яркий солнечный свет. Посреди кабинета располагалось несколько столов, расставленных в форме буквы Т. Соответственно, директор сидел за столом, занимающим верхушку буквы. Мы располагались перпендикулярно к столу архидемона. Вся мебель была выполнена в викторианском стиле. Больше всего мне понравились старинные часы, висевшие над входом в кабинет. Будь я Прустом или Гюго обязательно описал бы их страниц этак на десять, но нет желания.

 

Для меня это всего лишь часы. Не больше.

 

Еще один важный момент. За столом директора, прямо у стены стоял самый настоящий орган. Видимо, архидемон любил поигрывать на этом инструменте.

 

- Мы хотим предложить вам кармическую деятельность, которая помогла бы вам автоматизировать свою работу. Я имею в виду работу конструкторов.

 

Велиал Люцеферович кивком головы подытожил слова Сухаря и сказал.

 

- Итак, вы хотите предложить нам кармическую деятельность. Вопрос в следующем, а нужна ли она нам? Нужна? – последний вопрос предназначался главному конструктору.

 

- Да, - вступил в разговор тот. – Нужна ли, ба? Что мы знаем о вашей кармической деятельности, ба? Да ничего, ба. Мы ее купим у вас, а в итоге, может случиться так, что она не подойдет, ба,  к нашему производству. Это выброшенная карма, ба.

 

Что означало это «ба» я наверняка сказать не могу. Но мне кажется, это нечто среднее между блин и бля. Думаю, если бы не присутствие директора, это «ба» обрело бы определенность.

 

Мне этот тип не понравился.

 

Мало того, что он вставлял это «ба» в каждое предложение, так он еще и кричал, будто мы приехали из страны глухих.

 

- А у нас не так  много кармы, ба, чтобы тратить ее на пустяки, просто так. Вы согласны, ба? Согласны или нет?

 

- Что вы предлагаете? – спросил Сухарь. – На каких основаниях мы можем все же начать наше сотрудничество?

 

- На каких основаниях, ба? Дайте нам вашу кармическую деятельность в опытную эксплуатацию, на время, ба. Причем бесплатно, ба. Мы ее пощупаем, а потом, если она нам подойдет, ба, то тогда выложим за нее карму, ба. Мы готовы. Так будет лучше и нам и вам, ба. А что мы будем брать кота в мешке. Правильно я говорю, ба? Мы выделим специальный отдел духов. Пускай они, ба, грызут вашу программу. Все сделаем для этого, ба. Сейчас мы на таких же основаниях взяли продукцию KarmaSoft. Они тоже, ба, пытались нам сразу продать что-то, но мы им сказали: не фига – не возьмем, ба, пока не пощупаем. Вот такие наши условия.

 

- Хорошо, - согласился Сухарь. – Но чтобы вы правильно щупали не мешало бы пройти обучение.

 

- Какое обучение, ба? Это опять трата кармы. Мы обучим наших сотрудников, заплатим карму, а потом, ба, выяснится, что ваша программа нам не подходит. Нет, ба, так дело не пойдет. Дайте нам кармическую деятельность без обучения. Наши конструктора с ней поработают, а потом, ба, мы решим, стоит ли нам ее брать и платить за нее карму.

 

Я боялся, что если Сухарь предложит еще что-нибудь, то все эти объяснения вместе с «ба» пойдут по третьему кругу. Я молился, чтобы он закончил этот бессмысленный разговор. К тому же, часы показывали 14:00. Поезд на Чистилище отправлялся в 18:04, а мне еще нужно было успеть добраться до рая, забежать в гостиницу, собрать вещи, сдать номер и домчаться до вокзала. Время поджимало, и я готов был убить Сухаря, когда он сказал:

 

- Все же обучение нужно.

 

И всё это корпоративное дерьмо понеслось по новой. Вставляя в каждое предложение дебильное «ба» цилиндро-головый демон исходя на фальцет пытался вдолбить в наши головы, как их предприятию нужно экономить карму, и что они хотят для начала взять мою программу в опытную эксплуатацию. Вся беда в том, что в наши головы эта фигня была вдолблена уже давным-давно, и все эти лекции нам просто были не нужны.

 

Мало того, они раздражали.

 

Бесили.

 

Когда главный конструктор закончил, на некоторое время воцарилось молчание. Мне показалось, что архидемон испытывает некоторую неловкость из-за того, что нам пришлось отказать. Чтобы хоть как-то смягчить нас, он заговорил:

 

- Простите, бога ради, моего коллегу. Он немного грубоват, но его уста глаголют истину. Вы же должны понимать, друзья мои, что…

 

Зазвонил телефон и директор поднял трубку.

 

- Велиал Люцеферович слушает. Что? Это опять вы? У вас там в цеху что-то с телефоном? Что? Что я говорю? Говорю, у вас телефон барахлит. Чего? Я не кладу трубку. Это у вас проблемы… Уголь? Какой уголь? Чего? Уголь какой, говорю? А, понятно….Понятно, говорю! Что? Во что упаковывать? Можно в бумажные пакеты. Да. Чего? Да, говорю! Пакуйте в бумажные пакеты. Хорошо. Это все? Чего? Я спрашиваю, это все?! Да. Ну и ладненько.

 

Архидемон положил трубку и, вынув из нагрудного кармана пиджака носовой платок, протер вспотевший лоб.

 

- Ну, блин, достали! Не дают с духами поговорить нормально. Так на чем это я остановился. Ах да.  Простите, бога ради, моего коллегу. Он немного грубоват, но его уста глаголют истину, - похоже, директор все же не вспомнил, на чем остановился. - Вы же должны понимать, друзья мои, что мы не хотим вам навредить, мы лишь преследуем свои цели. Так же, как и вы свои, - он тепло улыбнулся сначала мне, а потом Сухарю. – Ведь в этом ничего таинственного нет. Это не какое-то там новшество.

 

Да, мать твою, ничего нет ни таинственного, ни загадочного, ни нового! Кончай мусолить, мне на поезд надо!

 

- Если мы сейчас возьмем вашу программу, - продолжал директор тоном терпеливого взрослого объясняющего детям, почему трава зеленая, а небо синее. – Если мы сейчас возьмем вашу программу… а она не соответствует нашим требованиям, то мы лишь напрасно потратим нашу карму. К тому же наша, - он каждый раз делал ударение на слове «наша», - основная деятельность не конструирование, а химия. Вот бы нам программку для расчета реакций. А освещение, планировку и проводку мы и так продумаем. Без чужой кармической деятельности. И…

 

И уважаемый Велиал Люцеферович стал разжевывать нам, как готовят сардельки. Сначала наливают в кастрюлю холодную воду, потом кладут туда сардельки. Кстати, их можно класть в воду очищенными.

 

Впрочем, на любителя.

 

Далее ставим кастрюлю на огонь и ждем, пока закипит вода.

 

Что? Вы в курсе? Так и я тоже. А этот гребанный директор, похоже, не понимает, что мы с вами владеем вопросом. Толкает и толкает свою речь, а я нервно поглядываю на часы. Не перебьешь же гада. Обидится. Тогда вообще неизвестно, чем это все кончится.

 

Видимо, архидемону стало нас очень жалко, потому что в конце своей продолжительной речи, он сказал:

 

- Простите, что я задержал вас. Понимаю, вы духи занятые, но хотелось бы напоследок доставить вам удовольствие. Для того чтобы скрепить наши отношения. Знаете, я играю на органе. И признаюсь, многие говорят, что у меня талант. Думаю, вы не откажете в любезности послушать музыку моего собственного сочинения.

 

Договорив, Велиал Люцеферович повернулся к нам спиной и, придвинув свое кресло к органу, заиграл.

 

Как же собственное сочинение. Придурок неумело пиликал прелюдию Баха.

 

Не на того напал. Мы духи образованные. Классику знаем.

 

Время шло, а неугомонный архидемон всё издевался и издевался над бедным органом и нашим слухом. Главный конструктор задремал. Видимо, раздражающая нас какофония, действовала на него успокаивающе.

 

Воспользовавшись моментом, я встал и вышел из кабинета. Через секунду за мной последовал Сухарь.

 

- Я думаю, нам нужно сматываться, - сказал я ему. – Этот архидемон, похоже, нас не скоро отпустит, а у меня поезд.

 

- Хорошо, я вызову такси.  Домчимся до рая за полчаса.

 

- Кстати, а где Пенопласт с Деревяшкой? – озираясь по сторонам, спросил я.

 

- Наверное, ждут внизу – на проходной. 

 

Мы вошли в лифт и поехали вниз.

 

- Значит, ты думаешь, что сегодня поедешь обратно? - как бы между прочим сказал Сухарь.

 

- Да, а что? Мы ведь договорились.

 

- Договорились-договорились, - перекривлял дух, и на его лице появилась злобная улыбка. Наверное, он не хотел, чтобы я это увидел, потому сразу же повернулся ко мне спиной. – Мне плевать на все договоры. Ты будешь здесь, пока нам будет нужна твоя кармическая деятельность. Да-да. Мы тебя не отпустим и нам плевать, что ты там по этому поводу думаешь. Вся твоя жизнь это сплошные сопли. Умер, видите ли, и хочет вернуться. А шиш тебе! Будешь сидеть здесь, как и мы. Со временем ты забудешь жизнь и окончательно умрешь. Будем работать вместе. Твоей кармической деятельности нам хватит, чтобы заработать целое состояние. Забудь о жизни, малыш. Тебе предстоит еще многому научиться. Знаю, ты сейчас думаешь, как бы убежать, а не получится. Предупреждаю, я четыре раза в неделю посещаю тренировки по айкидо. К тому же, нас трое, а ты один. Тебе не выбраться. Подумай об этом, прежде чем что-либо предпринимать. Тебе не одолеть нас, Йогурт, мы – всё в этом мире, а ты – ничто.

 

А мне плевать! Я вернусь! Сат, включи что-нибудь динамичное да погромче.

 

Под резвое «Presto agitato» из «Лунной сонаты» Бетховена, я нанес Сухарю серию ударов по затылку и шее.

 

Его призрачное тело свалилось на дно кабины лифта, словно мешок муки. Для уверенности я добавил ногой под дых. Лифт остановился, и я выбежал.

 

На проходной Пенопласт и Деревяшка о чем-то оживленно беседовали. Увидев меня, они разом смолкли, а потом крючконосый спросил:

 

- Где же ты Сухаря потерял?

 

- Он застрял в лифте, - придумал на ходу я. – Просил вызвать аварийный персонал.

 

- Вызвать, кого?

 

Ну, блин, достали!

 

Прямой удар в подбородок (в каратэ этот удар называется цуки) вырубает человека на несколько минут. Пенопласт теперь об этом знает. А как же не знать, если от этого удара валишься в беспамятстве на пол, а я провожу контрольный удар в шею.

 

Тра-трам-там-там-м-м-м!

 

Деревяшка стоит в замешательстве. Не знает то ли бежать, то ли бросаться в бой. Что бы он в итоге выбрал мне узнать не суждено.

 

Пам-ля-ля-я-я.

 

Удар ногой в пах заставляет Деревяшку сложиться в одну из йоговских асан. Второй удар укладывает его на отполированный мраморный пол.

 

Я бегу, а в голове Бетховен истязает пианино. Около автобусной остановки стоит такси.

 

- До гостиницы «Nosce te Ipsum», пожалуйста.

 

- Это где? – хлопает ресницами дух-водителя.

 

- В раю.

 

- Понятно.

 

Когда такси выехало за территорию завода, музыка замолкла.

 

«Ты - этот труп, и ты - пожирающий. Соедини одно с другим и придет освобождение».

 

(Ченьид Бардо – Тибетская Книга Мертвых)

 

 

13

 

Собрав вещи и сдав гостиничный номер, я без приключений добрался до вокзала. Часы показывали 17:30. У меня еще было время, чтобы прийти в себя. Я сел в зале ожидания и стал осторожно присматриваться к окружающим духам. Не исключено, что Сухарь решит устроить мне ловушку на вокзале. Нужно быть начеку.

 

Женский голос уже объявил начало посадки, а ничего подозрительного так и не произошло. Я вышел на платформу и заспешил к своему вагону. 

 

Когда поезд тронулся, я увидел мою злополучную троицу. Сухарь, Пенопласт и Деревяшка стояли на платформе и смотрели прямо на меня. В них было что-то такое нереальное, мертвое даже для этого призрачного мира. На синем от моих ударов лице Пенопласта не было никаких эмоций. Деревяшка тоже был пуст и холоден, как глыба льда. Один лишь Сухарь улыбался. И в его улыбке я прочел: «Беги-беги. Скоро ты все равно вернешься. Я буду здесь ждать тебя». Эта уверенность меня насторожила.

 

Чего я не знаю?

 

Неужели, Сухарь думает, что сможет умертвить меня снова?

 

Вряд ли.

 

А даже, если он и сделает это, я ни в коем случае не поеду к нему навстречу.

 

Так на что он рассчитывает?

 

Мне захотелось стереть эту улыбку вместе с его уверенным лицом. В тот самый миг, когда во мне родилось такое желание, Сухарь перестал улыбаться. Его губы начали медленно таять, размазываясь по лицу, то же самое происходило с носом и глазами. Под невидимым ластиком за одно мгновение исчезли борода и брови.

 

Перед тем, как я потерял Сухаря из виду, его лицо представляло собой гладкую маску.

 

***

 

Моим соседом по купе оказался отставной военный. Не знаю, какой он пост занимал в армии, но то, что он был до ужаса болтлив, могу сказать с уверенностью. Его язык молол всякую чушь без остановки. Я надеялся побыть в тишине, чтобы осмыслить все, что со мной произошло, но не тут то было. Мало того, мой сосед относился к разряду тех людей (или духов), которые уверены, что всё про всё знают. Они будут парить вам про ваш город, хотя даже не знают, где он на карте. Им известны скрытые намерения всех политиков мира. Выдумайте президента несуществующей страны Мандуку, и такие люди вам расскажут секретные планы этого президента на будущую пятилетку. А если вы скажите, что не знаете, где эта страна находится, они вам обязательно покажут.

 

Ну, или расскажут.

 

«Кажется, Мандуку находится в Африке, сынок, где-то между Берегом слоновой кости и Нигерией».

 

С такими людьми бесполезно спорить. Они уверены, что находятся в центре всех событий, а все остальные лишь плавают на поверхности.

 

Представили себе этого типчика?

 

А теперь умножьте все это в десять раз, и вы получите степень доставучисти духа, оказавшегося со мной в одном купе.

 

- Сколько тебе лет, сынок?

 

Сынок?!

 

Какой я тебе сынок, папаша!

 

- Двадцать пять.

 

- У-у-у! Помню себя в такие годы. Много планов, амбиций, задач, кажется, что будешь жить вечно. Так? Жена пристает: «Удели мне внимание! Почему ты все время торчишь на работе, побудь со мной!» и так далее, правда?

 

Этой житейской мудростью он, наверное, хотел добиться моего расположения. Думал, удивит своей проницательностью и я – зеленый юнец, развесив уши, буду слушать просвещенного гуру. Да-да это было видно по его физиономии.

 

А не фига!

 

Какая тут в жопу проницательность! Чушь это все собачья! Заученные фразы для таких вот молодых собеседников. Это всё – обыкновенная туфта, рассчитанная на робких сопливых пацанов, которые не уверены в своих силах и ищут ответы на все вопросы у старших, якобы умудренных жизнью людей. Чушь! Срок, несомненно, играет важную роль, но он далеко не показатель мудрости и знаний. Кто-то со временем растет, кто-то тупеет, а кто-то и вовсе стоит на месте. Мой сосед, похоже, относился к третьей группе. Хотя, он мог с таким уже успехом принадлежать и первой и второй. Тут не угадаешь.

 

В начале я делал вид, что слушаю, но когда этот болтун вконец меня достал, я повернулся к нему спиной и забылся глубоким сном.

 

 

«Счастье - есть Близость Любовная. Соединись с Богиней - обретешь бессмертие. Соединись с Собой - всепроникнешь и не будет тайны для тебя».

 

(Ченьид Бардо – Тибетская Книга Мертвых)

 

 

14

 

В Чистилище я прибыл рано утром и тут же помчался на вокзал «Последней Надежды».

 

Только бы с Лу было все в порядке.

 

Я очень волновался за нее и хотел как можно быстрее оказаться на месте, чтобы убедиться, что моя любимая добралась без происшествий.

 

Лу ждала меня на скамеечке у самого входа в зал ожидания. Я думал, что она будет сидеть где-нибудь в центре и потому сразу не заметил ее. Обегав весь зал, я вернулся к точке, с которой начал, и только тогда увидел знакомую коричневую дубленку.

 

- Лу, - позвал я.

 

Она обернулась, ее лицо светилось улыбкой.

 

- Здравствуй, Йогурт.

 

Я присел рядом.

 

- Как добралась, Лу?

 

- Нормально. А почему ты зовешь меня Лу? Не зови меня так. Моё имя Вишенка.

 

- Вишенка?

 

- Да, так было написано в билете. Не Вишня, а именно Вишенка.

 

- Хорошо, буду звать тебя Вишенкой.

 

Она снова улыбнулась, и я поцеловал ее.

 

- А как ты здесь оказалась? Ну, в смысле, как ты попала в загробный мир?

 

- Очень просто. Вчера вечером, я нажарила в дорогу мяса, - она похлопала по сумке, стоявшей у нее на коленях, - а потом легла в ванну с теплой водой и перерезала себе вены. В такой смерти есть какая-то прелесть. Будто уезжаешь. Собрал собойку, а потом лезвием по венам доехал до начала пути. Оказывается всё так просто.

 

- Тебе было больно?

 

- Нет. Только немного страшно. Ощущения, словно уезжаешь и больше уже не вернешься. Тоскливо, страшно и немного холодно. Но теперь я ничего не боюсь. Я ведь с тобой.

 

- Да, ты со мной.

 

Я прижал ее к себе и погладил по волосам.

 

- Пока я тебя ждала, здесь резвились котята. Они такие замечательные! Ты бы их видел! Жаль, что они мертвы. Они так весело игрались. Здесь живет душа их мамы. Она проходила пару раз мимо меня. Полосатенькая такая, с погрызенным ушком. Пойдем, поищем их, ты должен увидеть, как они играются!

 

***

 

Мы купили в дорогу местного пива Red Cerber и погрузились в поезд. Нам предстояло провести в пути около двенадцати часов. На этот раз вагон был плацкартным. Мы сразу же распаковали еду и начали есть, запивая хлеб с жареным мясом пивом. Призрачное мясо оказалось не менее вкусным, чем настоящее. Я лупцевал за милую душу. Как говорится: «аж шуба заворачивалась». А потом, вдоволь наговорившись, мы с Вишенкой, обнявшись, уснули на нижней полке.

 

Вместе.

 

Я вернулся.

 

***

 

- Я так сильно хочу тебя. Давай пойдем в туалет и займемся сексом. Сначала войду я, а через некоторое время – ты. Чтобы никто ничего не заподозрил. А?

 

- Ничего не получится, Вишенка. Не забывай, мы мертвы.

 

- Ну и что?

 

- У нас даже тел нет.

 

- Да? Давай-ка посмотрим.

 

Вишенка опустила руку ко мне в штаны и начала поглаживать мой эфирный пенис. Я почувствовал возбуждение. Мой пенис вмиг налился кровью и стал твердым, как камень.

 

- Говоришь, тел нет. А это что?

 

- Что ты делаешь? Окружающие духи могут увидеть.

 

- Не увидят. Кто будет таращиться на нас с тобой. Кому есть до нас какое-нибудь дело? К тому же мало ли что, я делаю там – под одеялом. Может, моей ручке стало холодно, и она решила погреться.

 

- А молодая дама? Та, которая читает книжку? Она как-то странно косится в нашу сторону.

 

- Ты про пампушку? Вздор. Тебе это только кажется. Она так увлечена своим детективом, что даже не разу не оторвала от него глаз. Случись сейчас Апокалипсис, она так же с книжкой его и встретит.

 

- Ага, конечно. Как тут оторвешь глаза от книги, когда совсем рядом, буквально в метре от тебя, веселая девчушка шурудит у своего парня в штанах. Я бы от скромности и трудами Карла Маркса увлекся, не то что детективом.

 

- Так что? Ты решился? Думаю, если мы уйдем, нашей соседке будет намного легче. Не нужно будет так активно буравить взглядом книгу.

 

- Ну, хорошо. Но только войдем в туалет по очереди. Сначала ты, а через несколько минут – я. Договорились?

 

Она кивнула.

 

***

 

Вишенка была в чулках, что избавляло от изнурительной возни с колготками. Я медленно приспустил ее трусики и, присев на корточки, уткнулся лицом в промежность. Нащупав языком то, что искал, я услышал тихий стон. Впившись в мои волосы, Вишенка прижала меня к себе…

 

…Я был на вершине счастья, когда видел в зеркале, как ягодицы Вишенки потрясываются в такт моим движениям. Мне захотелось почувствовать волнующую тяжесть в своих ладонях, и я стиснул их. Вишенка, оторвав ноги от пола, обвила ими мои бедра. Я слышал ее стоны. И сам стонал, уткнувшись носом в ее волосы. Мы, наконец-то, были вместе.

 

Я не заметил, как указательный палец моей руки оказался между мягких ягодиц  Вишенки. Нащупав маленькое отверстие, я принялся «играть на флейте». «Игра на флейте» - это такая китайская фишка.  В эротических наставлениях даосов говориться, что во время полового акта, мужчина может прикладывать палец к анусу партнерши, имитируя тем самым игру на флейте. Проникая внутрь, зажимаешь дырочку, а, двигаясь назад, отпускаешь. Таким образом, энергия в теле девушки начинает циркулировать таким образом, что ваша малышка получает несказанное удовольствие. Китайские мудрецы утверждают, что эта «игра» не только приносит блаженство тела, но и способствует духовному росту. Не знаю, работает ли этот метод на самом деле, но Вишенка похоже была не против. Да и многим мужчинам нравится делать это. Мне, например. Я вообще, из всех женских прелестей, самой возбуждающей считаю попку. Кто-то сходит с ума по длинным ногам, кому-то нужна большая грудь, а я преклоняюсь перед совершенством мягких ягодиц. Люблю их и все. Конечно, если ставить в сравнение глаза, запах, цвет волос и очарование девушки, то попка проигрывает. Моя душа, мое сознание, мое «Я» отдает предпочтение нематериальным прелестям, но нечто грязное и животное, нечто темное во мне просто без ума от женских ягодиц. Не секрет, что человек достигает равновесия именно тогда, когда кормит не только своих ангелов, но и чудовищ. Я любил глаза Вишенки, любил запах ее кожи, который сводил меня с ума больше всяких духов, любил ее улыбку, умение дурачиться и веселиться, я любил ту Вишенку, которую невозможно потрогать руками и я любил ее попку. Я шел по тонкой веревке через бездну, и с одной стороны моей опорой была душа Лу (точно Лу; кажется, так я звал ее раньше), а с другой – ее тело. 

 

Моя Лу со мной. Я держу ее в объятиях. Я в ней. Никто не заберет мою любимую у меня.

 

Никто, слышите!

 

Ресничка падает со скалы. Так умиротворено скользит по воздуху.

 

Одинокая ресничка. Нет глаз. Нет лица. Только одинокий волосок, всецело отдавшийся падению.

 

Капелька воды семенит по бутылочке с шампунем, словно слеза по щеке.

 

Снежинка тает на ладони.

 

Приятный холод…

 

 

«Заглянешь ты в это зеркало и увидишь правду».

 

(Суд – Тибетская Книга Мертвых)

 

 

15

 

Внезапно у меня в голове заиграла музыка.

 

Сатана.

 

Да, это он.

 

- Что это играет, Сат? – спросил я.

 

- Синфония в Б миноре. Вивальди.

 

- Печальная мелодия.

 

- Да. За это она мне и нравится.

 

- Почему ты сейчас включил ее?

 

- Хотел поговорить с тобой.

 

- Ты хочешь уйти, потому что я уже почти вернулся? Ты это хотел сказать, правда?

 

- Нет.

 

- А что?

 

Вместо ответа Сатана спросил:

 

- Как твоя кармическая деятельность?

 

- Ну, вполне нормально. GodLight Corporation купила лицензию на ее использование, так что у меня сейчас много кармы, достаточно для того, чтобы вернуться. Еще и останется. Может, даже поделюсь с Лу.

 

Сат грустно улыбнулся.

 

- Вернуться, - повторил он за мной. – Ты по-прежнему хочешь этого?

 

- Да. Хочу. Хотя почему-то Сухарь был уверен, что у меня ничего не получится, – я замолчал, ожидая воодушевляющих слов Сатаны, но он не отвечал, и я продолжил. – Наверное, Сухарь просто мне завидовал. Да. Именно поэтому и был против того, чтобы я ушел. Хотел, чтобы я сделался таким как он – призраком. Знаешь, у людей, а теперь я убедился, что и у духов, такое бывает. Когда они не могут достичь каких-то высот, вместо того, чтобы карабкаться вверх, они стараются опустить тех, кто уже поднялся. Так им спокойней прозябать в своем мраке. Того же хотел и Сухарь. А нет. Я убежал. Я свободен и еще не до конца мертв. Я возвращаюсь.

 

- Ни Сухарь, ни его друзья больше не помешают тебе.

 

- Почему? Откуда ты знаешь, Сат?

 

- Я видел, как ты стер их. Они исчезли.

 

Я вспомнил гладкую маску на месте лица Сухаря.

 

- Все? Они все исчезли?

 

- Да. Ты вытеснил их из своего сознания. Их больше нет. Они не существуют.

 

- То есть, как это вытеснил? О чем ты говоришь, Сат?

 

- Тебе некуда возвращаться. Ты не можешь вернуться. Прости, мне следовало сказать тебе раньше – до того, как ты создал Вишенку.

 

- Нет! Нет и нет! Не верю. Зачем ты обманываешь меня?

 

- Я говорю правду. По-крайней мере, говорю то, что мне кажется правдой.

 

- Тогда ты заблуждаешься. Я уже почти вернулся. Со мной Лу… или Вишенка (не важно). Я скоро буду дома.

 

- Нет. Это не Лу. Это – ты. Все, кого ты встречал, с самого начала были лишь тобой, иллюзией, созданной твоим ничем не сдерживаемым сознанием. Ты здесь один, рядом с тобой никого нет. Вишенка, поезд вместе с пассажирами – всего этого не существует. Даже я – лишь плод твоего воображения, одна из сторон твоего «Я», которая, как и все остальные, очень скоро исчезнет.

 

- Нет!

 

- Послушай меня. Ты умер. И все это путешествие, Ад, Рай и Чистилище – остаточная реакция. Последние судороги твоего мертвого сознания.  Ты прошел через себя и теперь к себе же и возвращаешься. Пойми, ты один. Здесь больше никого нет, только твое воображение, которым ты еще цепляешься за жизнь. Прости. А Вишенка, разве тебе не кажется странным то, что она пришла к тебе по первому же зову? Так просто взяла и перерезала себе вены. Вся эта чушь со снофоном и разговорами с живыми через сон и воображение – великий бред, друг мой. Твой бред. И Сухарь со своими друзьями, и эти глупые имена, все это – безумный поток твоего не сдерживаемого разумом сознания. Понимаешь?

 

Я рассмеялся.

 

- Нет, Сат. Нет. Это не я. У меня нет и никогда не было всего этого дерьма в голове. Нет, слышишь!

 

- Все, что ты видел после смерти – иллюзия.

 

- Ты рехнулся, Сат. Сошел с ума сейчас, когда мы уже так близко к спасению. Я вернусь, и никто меня не остановит. Ты говоришь, что являешься творением моего сознания, но тогда ты просто не можешь знать того, чего не знаю я. Ты не можешь знать, что я не вернусь.

 

- Я не буду с тобой спорить. Возможно, ты и прав. Может, ты не умер и вся эта смерть – лишь сон. А ты лежишь у себя дома в постели, обнимаешь Лу и бормочешь во сне. Тогда для возвращения тебе достаточно проснуться. А может быть, ты просто сошел с ума и видишь то, чего нет на самом деле, наделяешь окружающий тебя мир иллюзорными качествами; тогда твоя поездка по загробному миру вполне может оказаться обыкновенной командировкой по работе. Но в любом случае сейчас ты в ловушке. Запутался в лабиринте своего «Я». Ты не знаешь, что реальность, а что нет. То, что в обычном мире посчиталось бы абсурдным или хотя бы необычным, ты принимаешь как само собой разумеющееся. Извини, но я бы на тебя не поставил. Ты проиграешь. Ты уже проиграл.

 

- Тогда убирайся к черту, Сат. Я справлюсь один.

 

- Прости.

 

- Прощаю, Сат. И, пожалуйста, не нужно этого дерьма. Не хочешь помогать, проваливай. Слышал, убирайся!!!

 

Молчание.

 

- Я спасу нас, Сат. Хоть ты и не веришь в меня, я спасу нас. Мы вернемся.

 

- Прости.

 

- Заткнись и слушай. Мы еще не раз увидим, как заходит солнце. Настоящее солнце, а не призрачная копия или плод воображения. Ты мне не веришь? А зря. Вот увидишь, я вернусь. Вернусь, слышишь!

 

***

 

…Мы кончили вместе. Не побоявшись, что нас услышат пассажиры поезда, мы кричали как сумасшедшие.

 

А когда Вишенка, натянув чулки, поправляла платье, музыка в моей голове замолкла. Только что была и вдруг не стало.

 

Тогда я понял – Сатана ушел.

 

Ушел навсегда.

 

 

«Смерть и сон – одно и то же».

 

(из пересказа Тибетской Книги Мертвых)

 

16

 

Было теплое зимнее утро. С неба, кружась, падали хлопья снега. Мы вышли из вагона и, взявшись за руки пошли вдоль поезда. Было тихо, и только призрачный снег скрипел под ногами. Казалось, весь мир прислушивался к этому скрипу.

 

Наверное, мне так и не удалось побить рекорд Одиссея. Я даже и ста раз не произнес: «Я вернусь». Что ж, дело  не в этом.  Зато я вернулся. И причем сделал это быстрее, чем олдиевский герой. Сколько лет потребовалось сыну Лаэрта для того, чтобы вновь оказаться дома? Уж больше десяти, это точно.

 

А сколько мне?

 

Ни одного. Я вернулся за несколько дней.

 

То-то же.

 

Я победил.

 

Призрачная победа в глупой игре (да и победа ли), а все же приятно.

 

Я не знал, что мне теперь делать.

 

Какое-то странное ощущение томящей пустоты.

 

Я попытался сосредоточиться на жизни, и мне вспомнилось, как я принимаю душ. Точнее, как вытираюсь после водной процедуры. Обычно я вытираюсь автоматически, следуя определенному порядку и не задумываясь о действиях. Сначала берусь за лицо и уши, потом перехожу к волосам, после тщательно вытираю грудь и живот, спину и руки, ну а в завершении всего – ягодицы и ноги. Но стоит мне только сказать себе: «За что мне сейчас нужно взяться», как моя программа тут же сбивается, и я забываю, с чего нужно начать и чем закончить. Начинаю с волос и чувствую некий дискомфорт – что-то не то. Тело словно говорит: «Э, не братец, так нельзя. Ты нарушаешь установленный миропорядок и гармонию. Будешь, так поступать и все покатится к чертовой матери. Перестань думать». Тогда я перезагружаю программу и, выкинув из головы все мысли, следую указаниям своего тела. Почему-то я уверен, что тело, в отличие от нашего вечно мечущего, мечтающего сознания, знает, как нужно жить. Смерть, лишающая нас плоти, постепенно заставляет нас забыть о жизни. Мне кажется, что и я начал забывать. Дайте мне сейчас полотенце, и я не буду знать, что с ним делать. Конечно, о том, что нужно вытираться, я буду помнить, но вот то, как это надо делать я забыл.

 

Точнее перестал уметь.

 

Это один из пробелов в моем «Я». И таких пробелов становится все больше и больше. За время пребывания в загробном мире, я забыл почти все мелочи, которые связывали меня с реальным миром. Забыл, как нужно чистить зубы, как жевать пищу, забыл, что нужно делать первым делом, проснувшись. Смерть порвала много нитей, связывающих меня с жизнью. Но ничего. Нас голыми руками не возьмешь. Я обязательно вернусь, и тогда посмотрим. Я уверен, что мое тело подскажет, и научит возвращаться.

 

Я уверен.

 

Я закрыл глаза и решил идти вперед, не останавливаясь. Я призрак и мне не страшно никакое препятствие. Ведь я просто пройду сквозь него.

 

Это так печально.

 

Печально не чувствовать жизнь. Почему-то мне вспомнился барабанщик из группы «69 eyes». Будет возможность, обязательно посмотрите концертные записи этой группы и обратите внимание на барабанщика. Какая самоотдача! Такое ощущение, что у парня именно этот концерт последний в жизни. Кажется, что вот сейчас он еще раз со всего размаха лупанет палочкой и тут же умрет. Каждый удар – это конец. Я мог бы пуститься в поучения и добавить, что с такой же самоотдачей следует бросаться в жизнь и так же бить смерть по лицу на последнем издыхании. Но это все фигня. Бред. Чушь. Не слушайте меня. Следите за палочками. Бейте со всего размаха, со всей дури. Прошу вас.

 

Я буду идти вперед – все дальше и дальше, до тех пор, пока не упрусь в стену, пока ни столкнусь с прохожим или ни врежусь в фонарный столб. Я буду идти до тех пор, пока ни почувствую теплоту руки Лу, и дыхание ветра. Когда это случится, я открою глаза.

 

Тогда я вернусь.

 

Не знаю, проснусь ли я или оживу, в конце концов. Возможно, мир, который я увижу, будет еще одним сном или еще одной смертью. Пойму ли я когда-нибудь, кто я? Узнаю ли еще раз, что такое настоящая жизнь и вспомню ли тех, кого любил?

 

Не знаю.

 

Могу лишь с уверенностью сказать одно. До тех пор, пока мы не можем разглядеть ресничку, падающую со скалы, до тех пор, пока бег капельки по бутылочке с шампунем не радует нас и мы не чувствуем таяние снежинки на ладони, до этих самых пор – мы мертвы.

 

Если не верите, спросите у тех, кто вернулся.

 

(из дневника Дагона; дата не указана)

 

Та-а-а-к! Похоже ли.ру не справляется с большими текстами. :) Буду выкладывать произведение по отрывкам в обратном порядке (чтобы легче было читать тем, кто решит этим заняться). Сначала последний, потом предпоследний и т.д.

Посидел у компа.

Выпил бокал холодного темного пива и пошел читать "Кафку на пляже".

Потом посмотрю "Земляничную поляну" и на боковую.

Я вернулся.

Кстати, чуть не забыл. Хотя я временно и не появляюсь в дневнике, но это оставить без внимания не мог. Всех с прошедшим Днем Грешного Либертина и с наступившим Днем Святого Валентина! Пускай то, что (или кого)  вы желаете, достается вам с большим трудом, чтобы вы ценили свои достижения. Всем удачи!

 

Не доверяйте словам и истинам других, а если хотите следовать за ними, то помните, что, уча, каждый говорит о себе. И все их боги и демоны, ад и рай – это они сами. Не доверяйте и мне.

( Из книги без названия. Глава «Ловушки Лабиринта» )

Я настолько сильно стремлюсь к покою и комфорту, что ради них готов вынести любое беспокойство и любой дискомфорт.

Забавно, не правда ли?

( Из книги без названия. Глава «Ловушки Лабиринта» )

…Наконец-то они все собрались. Точнее, наконец-то МЫ собрались. Я еще никогда не видел их вместе. Сегодня, наверное, необычный день.

 

Я предлагаю им горячего чаю. Многим мое предложение приходится по вкусу. Некоторые отрицательно качают головой. Один лишь бородатый Фридрих нарушает идиллию своим желанием выпить пива. К счастью, у меня в холодильнике завалялась баночка «Оболони». Я кладу пиво в здоровенную ручищу Фрэдди, и он, довольно улыбаясь, тут же открывает его. Тишина нарушается шипением быстро бегущей пены. Фрэдди слизывает ее, и я слышу его возмущенный голос:

 

- Опять тряс банку?

 

            Я пожимаю плечами, и он махает в мою сторону рукой, мол, что с тебя возьмешь.  Фридрих – жизнерадостный скептик. Редкое сочетание, не правда ли? Именно благодаря моему приятелю Фрэдди, я так сильно люблю «Землю». Фрэдди заражает меня собой словно вирус. Он – моя жизнь, моя любовь к миру и вещам. Он умеет по-настоящему смеяться и дурачиться, и я часто зову его к себе в гости попить вместе пивка, поболтать о жизни и просто побеситься.

 

            Я иду на кухню. Беру заварник, который через хоботок источает аромат лотоса и мяты, приношу в зал и начинаю разливать чай по чашкам. Я не удивляюсь, откуда у меня вдруг появилось столько чашек и почему в маленьком заварнике на всех хватает чаю. Разве может быть по-другому.

 

            Уношу заварник и возвращаюсь обратно.

 

            «Можно приступать», - слышу я голос Никто у себя в голове. Никто – один из моих приятелей. Мы не можем видеть и слышать его, но все, даже стоик Марк, уверены в его существовании. Никто говорит с нами через наши мысли. Он – один из самых мудрых в нашей компании.

 

            Напротив меня сидит Бодхидхарма, на его коленях покоится отрубленная много веков назад рука.

 

Не его. Чужая…

 

Столько лет прошло, а она как новенькая….

 

Все мы знаем эту историю. Давным-давно Бодхидхарма пришел из Индии в Китай. Не найдя ни одного достойного ученика, он впал в отчаяние. Тогда, отринув от себя мысли о мире, Бодхидхарма сел напротив кирпичной стены и, уставившись в нее, погрузился в медитацию. Никто уже не сможет сказать, сколько времени просидел он таким образом. Никто.

 

Даже сам Бодхидхарма…

 

Многие приходили к нему, чтобы оторвать его от созерцания стены и получить знания, подаренные Бодхидхарме самим Буддой. Но наш приятель был неумолим. Он превратился в камень, и люди стали видеть в нем умалишенного. Однажды к нашему отшельнику пришел юноша и, отрубив себе правую руку, молча бросил перед ним. Тогда Бодхидхарма вышел из медитации и, встав на высохшие колени, поклонился юноше, ибо благодаря ему обрел просветление, которого не смог получить даже от Гаутамы. С тех пор наш приятель непонятно зачем таскает эту руку с собой. Самаэлю (Слепому Богу) это не нравится, но он терпит. Как-никак, но Бодхидхарма – это он сам.

 

            - Ты слышал Никто, Бадди? – обращаюсь я к Бодхидхарме, и тот, не отрывая просветленного взгляда от руки у себя на коленях, утвердительно кивает мне в ответ.

 

            - Пора начинать, - я говорю громко, чтобы слышали все.  

 

            С кресла встает высокий мужчина арийской внешности. Проницательные глаза, орлиный нос и толстая книга под мышкой напоминают мне Данте с обложек «Божественной комедии». Мы зовем его Изгнанник, потому что настоящего имени этого парня не знает никто.

 

            Изгнанник пишет лучше всех, поэтому мы доверили писать книгу именно ему. С уверенностью льва, он садится за стол и раскрывает книгу на середине. Перед ним пустая страница. Изгнанник берет ручку и оборачивается ко мне в ожидании. Раньше он писал исключительно пером. Но я не мог позволить держать у себя дома чернильницу, к тому же перо постоянно оставляло кляксы. Мы потратили много времени на то, чтобы приучить нашего писателя к шариковой ручке. Теперь Изгнанника не мог оторваться от нее. Он ласково звал свою шариковую ручку: «Беатриче». Из всех здесь присутствующих только я знаю что это имя значит для Изгнанника.

 

            Прислушиваюсь к словам Никто у себя в голове и начинаю диктовать:

 

- Иногда некоторые стены лабиринта исчезают. Тогда то, что могло бы быть смешивается с тем, что было…

 

Изгнанник дует на замерзшие пальцы и начинает записывать за мной.

 

Я чувствую, как стираются мои границы. Я пью пиво, и время от времени в задумчивости поглаживаю бороду. Множество моих губ касаются чашек с чаем, а аромат лотоса щекочет мои носы. Я быстро пишу ручкой, которую люблю больше жизни, а на коленях у меня покоится рука, которая подарила мне мгновения просветления. Я слышу голос Никто, который нашептывает мне мысли и понимаю, что эти мысли рождаются из моего шепота.

 

Внезапно Изгнанник поворачивает свой прозорливый взгляд ко мне и произносит:

 

- Я не могу это писать.  

 

Я понимаю, что, увлекшись, сказал что-то лишнее. Что-то, что выходит за границы чистого сознания Изгнанника.

 

- Я не могу это писать, - повторяет он.

 

Наш писатель довольно брезглив для того, кто некогда по телу Люцифера поднялся к подножию Чистилища, но что поделать. Именно в силу своего стремления к душевной чистоте Изгнанник больше всего любит общаться с эльфами Этелу и Эареном. Вот они, сидят  передо мной на полу, по-турецки скрестив ноги. Оба чисто выбриты. Длинные волосы аккуратно собраны в хвостик. Сама грациозность. Непорочность. Чистота.

 

Иногда я люблю быть ими. Весной, летом, осенью…

 

Но не сегодня.

 

Не сейчас.

 

Сегодня мне более симпатичен Фрэдди. Он не боится грязи и постоянно цитирует Изгнаннику слова своего отца: «Отвращение к грязи может быть так велико, что будет препятствовать нам очищаться». Но Изгнанник твердо стоит на своем, и на доводы Фридриха у него всегда есть категоричный ответ.  Мои друзья часто спорят друг с другом, а я, улыбаясь, наблюдаю за ними…

 

Подхожу к компьютеру и, загрузив Winamp, ставлю старенький альбом исландской группы Sigur Ros.

 

- Опять ты поставил эту гадость, - оторвавшись от пива, бубнит Фрэдди. – Противно слушать, когда мужчина поет фальцетом.

 

- А ты представь, что парень не поет, а издает звуки, которые делают музыку глубже, - заступается за исландцев Njósnávelin. – Это что-то вроде Эмбиэнта с даунтемп-вокалом. Это не песня, а мелодия. Вокалист – не голос, а инструмент.

 

Фрэдди не владеет ультрамодными словечками, да и в музыке особо не разбирается, а потому решает промолчать. К тому же, он любит Njósnávelina как старшего брата и всегда прислушивается к его мнению.

 

Я иду к Изгнаннику. Тот молча встает и протягивает мне свою Беатриче. По его глазам, я вижу, что он тоже слышал последние слова Никто.

 

Беру ручку и, усевшись, за стол начинаю писать. Беатриче словно врастает в мою руку. Я вижу, как некто оставляет на листе строчки, выведенные корявым подчерком. И этот некто – я…

 

Когда я отрываю голову от книги, и иду к Изгнаннику, чтобы вернуть ему ручку, меня затапливает умиротворение. Я думаю о том, как замечательно оседлать волну или спрыгнуть в море со скалы и… наталкиваюсь на просветленный взгляд Бодхидхармы.

 

«Каждому сумасшедшему нужна своя космогония» - говорит Никто у меня в голове.

 

***

 

Иногда некоторые стены лабиринта исчезают. Тогда то, что могло бы быть смешивается с тем, что было.

 

25 июня 1998 год.

 

Сегодня меня зовут на дискотеку в клуб молодежи. Клуб молодежи – это одно из самых престижных мест в городе Н. По пятницам и субботам сюда съезжаются со всех окрестных городов. Некоторые самые рьяные дэнсеры преодолевают расстояние в двести километров только для того, чтобы как следует заправиться «экстези», наглыкаться коктейля а-ля «Голубая лагуна» или «Кровавая Мэри», а потом, вконец обдолбавшись, подергаться под музыку. В шесть часов утра клуб закрывается, а эти «торчки» никак не могут остановиться.  Энергия бьет фонтаном, как сперма после многолетнего воздержания. Они включают музыку в автомобильной магнитоле и дергаются около машины. Иногда очень весело наблюдать с утра парад машин, около которых извиваются очумевшие от алкоголя и наркотиков парни и девушки. Каждый под свою музыку.

 

Каждый под свою боль.

 

Потрясающая жизнь! Это я иронизирую. Я не один из тех «торчков» и никогда им не был. Признаюсь, что и в клубе я был-то от силы пару раз. Конечно же, там отдыхают не только «торчки». Попадаются и «нормальные» люди. Но в целом это рай для тех, кому заказана дорога в ад. Опять иронизирую. Не обращайте внимания.

 

В клуб молодежи лучше ходить компанией. И желательно, чтобы компания, в которой ты состоишь, насчитывала не менее десяти человек, иначе, в лучшем случае, ты уйдешь домой с синяками, в худшем – тебя вынесут с ножевыми порезами. Но если ты не один, если тебя знают, а в твоей голове крепко засело имя какого-нибудь молодежно-криминального авторитета, чтобы вовремя сказать: «Я приятель Кучерявого» или «Жду Хромого», вот тогда – тебе не стоит опасаться за свое здоровье. Нет, вероятность получить по лицу накаченным вазелином кулачищем все же имеется, но она стремится к нулю. Рассчитывать на знание приемов кун-фу, бокса или рукопашного боя не стоит. В городе Н. почти каждый юноша рано или поздно попадает в спортивную секцию. Чаще всего это восточные единоборства. Помните, даже на Стивена Сигала найдется тот, кто лучше владеет техникой айкидо… или ломом. К тому же, единоборства не совсем то, что вам нужно. Здесь любят драться толпами. Часто эта толпа идет против одного. Поэтому, если вы считаете, что один в поле воин, запишитесь в секцию уличных многоборств, может быть тогда, это хоть как-то облегчит вашу участь.

 

В общем, перед тем как идти в клуб, вы прикидываете свои шансы, и если вероятность вашего выживания равна хотя бы ноль целых одной десятой, то можете идти. Я прикинул свои шансы и решил пойти, ведь то, что я здесь описал на самом деле не так страшно в действительности.

 

Это еще страшнее.

 

Смеюсь. Не берите в голову. Я просто шучу.

 

Что бы в клубе ни происходило, люди его посещают, веселятся и получают разрядку. Клуб молодежи – это рай для тех, кому заказана дорога в ад (повторяюсь), и ад для тех, кто рассчитывает оказаться в раю. Для нас же, простых смертных, не претендующих ни на райские сады, ни на адский огонь, клуб молодежи – это жизнь. Серая. Мрачная. Но жизнь. Место, где демоны и черти нашего сознания могут почувствовать себя в раю. Абсурдный мир, где у существ с козлиными рогами и копытами белеют ангельские крылья за спиной.

 

Все. Мне пора.

 

***

 

            …Итак, вечер. Начало восьмого. Мы стоим около клуба. Нас ровненько десять человек (две девушки и восемь парней), так что наши шансы на выживание довольно велики. Маленький Равшан в нашей компании сегодня лидер, так как он больше всех побывал внутри. На нем черная кожаная куртка и новенькие синие джинсы. Рядом с ним робко стоит худенькая девушка с большими глазами и маленьким эго. Она по уши влюблена в Равшана. Он же еще не определился и сомневается на ее счет. Я учился с Равшаном в одном классе. На Новый год он одевался в костюм рыжеволосого художника.

 

Рядом с ним стоит белобрысый Макс со своей подругой. Он говорит вяло, я бы сказал, с некоторой ленцой. Он высок и худощав. Макс учился со мной в одном классе. На новогоднем утреннике он был в костюме Бэтмена.

 

            А вот этого парня, который ухмыляется и похож на медведя, не поверите, зовут Миша. Он невысок и коренаст – полная противоположность Макса. Он учился в параллельном классе. На новогоднем утреннике его не помню. Наверное, был медведем.

 

            Тот, что хихикает фальцетом – это Вася. У него большой крючковатый нос. Когда он смеется – похож на гоблина. Я учился с ним в одном классе, но дружить мы начали только с девятого. На Новом году он был гоблином.

 

            Рядом с Васей его вечный приятель – Женя. В компании его зовут Лопотушкин. Почему? Да, потому что у него фамилия такая. Всем нравится. Вот и называют. Я не люблю такого обращения, поэтому зову его Жекой. Он носит очки. Но не с толстыми линзами, как у «ботаников» в американских фильмах, а маленькие и изящные. Над верхней губой у него большая родинка – признак гиперсексуальности. Девушки считают его привлекательным. И не только из-за родинки. Он умеет очаровывать их. Я не учился с ним в одном классе, но помню, кем он был на новогоднем утреннике. Львом. С густой коричневой гривой… и маленькими изящными очками.

 

            А вот это Вова. Тот загадочный тип, что стоит чуть в сторонке. Да, да именно тот, что переминается с ноги на ногу и сплевывает на газон. Про него я знаю очень мало. Учились в одной школе, но водились с разными компаниями. Он не агрессивен, хоть и выглядит как бандит. На самом деле, как я успел убедиться за один вечер общения с ним, у него очень чуткое и отзывчивое сердце, несмотря на то, что он часто харкает, курит и мочится в неположенных местах. Черт его знает, кем он был на Новый год. Скорее всего, бандитом.

 

            Ну и, наконец, Саша. Гвоздь сегодняшней программы. Шутник, рубаха парень, отчаянная голова. Он приехал только сегодня и, как говорится, сразу с корабля на бал. Его лицо покрыто веснушками, но сам он не рыжий, а светло русый. У него большие губы и быстрые глаза. Он высок. Много курит, но при этом один из лучших в городе бегунов на длинные дистанции. Каждый, кто с ним знаком, испытывает к нему безграничное обожание. Люди пленяются его харизматичностью, преклоняются перед его беспечностью и добротой. Все, кроме меня. Не то, чтобы я был против доброты и легкомысленности, просто, я не люблю преклоняться. На Новогоднем утреннике Саша был собой.

 

            Ну и, наконец, я. А что я? Я – просто я. Учился с этими оболтусами в одной школе. На новогоднем утреннике был богатырем в картонных доспехах и с пластмассовым мечом. Сейчас стою и думаю: «Какого черта я здесь делаю?!».

 

            Из обрывков фраз приятелей, я понял, что нас десять только временно. Скоро подойдут остальные. Ну, что ж, совсем неплохо. Наши шансы растут.

 

            Равшан говорит:

 

- Я хочу сказать кое-что, прежде чем мы войдем. В прошлом году мне в этом клубе выбили зуб. Это был здоровенный парень из службы безопасности нефтяной компании. Я даже не думал, что он на меня полезет. Не ожидал. Не был готов. Так вот, что я хочу сказать. Будьте готовы ко всему. Старайтесь держаться вместе и не ввязываться в неприятности. Если к вам полезут, старайтесь избежать конфликта. Но если вы видите, что дело по-хорошему не разрулить, мой вам совет, бейте первыми. Да со всей дури.

 

- Вот повеселимся, - шепнул мне Вова перед тем, как мы вошли внутрь.

 

Внутри тепло. Людей еще мало. Танцплощадка пустует. Посетители собираются за столиками на втором этаже. Молодые официантки принимают заказы. Играет тихая спокойная мелодия – ди-джеи разминаются.

 

Вход преграждают два лысых быкоподобных охранника. На обнаженных руках играют валуны мышц. Ноги не сводятся вместе из-за перекачанных квадрицепсов. Ну, просто богатыри. Таких «выносят» одними из первых. В драке с подвижным кикбоксером у такого «бычары» мало шансов. Но тем не менее…

 

Нас ощупывают, проверяя на наличие оружия, наркотиков и алкоголя. Ставят каждому на руку печать, и мы погружаемся в атмосферу клуба.

 

Столик для нас был заказан заранее, поэтому мы заняли полагающееся нам место без всяких проблем. После этого все куда-то смылись (наверное, пошли курить), оставив меня одного. Подошла белокурая официантка и одарила меня коктейлем. Я заказал «Голубую лагуну» и теперь передо мной стоял большой бокал с ярко-голубым (я бы даже сказал, цвета моря тихой гавайской бухточки) напитком. Не подумайте ничего плохого, я не «торчок», просто цвет коктейля радует глаз. Кажется, эта приятная на вид смесь состояла из спрайта, водки и какого-то ликера. О результате воздействия литра такого напитка и двух бутылок крепкого пива на составляющие части моего мозга, судите сами. Впрочем, лучше не отвлекайтесь, а слушайте дальше.

 

Я всё еще один.

 

И куда же, черт возьми, все подевались!

 

Чувствую, как мой взгляд становится рассеянными, а движения вялыми. В тумане сигаретного дыма вырастает коренастая фигура.

 

- Ты кто такой, - спрашиваю я.

 

- А ты мне не «ТЫкай». Сам то, кто? – слышу в ответ приблатненный голос.

 

Ага. Значит, крутой из местных. Так, какие там у нас криминальные авторитеты на слуху.

 

- Я жду Лысого, - не долго думая, говорю я.

 

- Лысого, говоришь, - парень задумчиво чешет курчавый затылок. – Ладно, - пауза. – Выпьем?

 

- Давай.

 

Я подставляю бокал, в котором не задолго до этого плескалось море гавайских островов. Теперь в нем непонятно что. Фигня бесцветная.

 

Водка.

 

Причем, много. Это плохо.

 

Выпиваем.

 

Парень морщится и протягивает мне бутерброд.

 

- Возьми.

 

Другой, такой же, оказывается у него во рту, и он начинает громко чавкать.

 

Теперь морщусь я.

 

- Я не закусываю. Это вредно.

 

- Да-а-а, - парень понимающе качает головой, не переставая жевать.

 

Появляется Равшан с Васей.

 

- Здорово, Лысый! – восклицает татарин и лезет к моему «собутыльнику» обниматься.

 

Ну, дела! Это Лысый!

 

- Здорово, приятель! – восклицает парень в ответ, и они обнимаются, хлопая друг друга по спине. – Этот с вами? – Лысый указывает на меня.

 

- Да. А что? Не знал, что вы знакомы.

 

- А мы и не знакомы. Он мне пудрил мозги, насчет того, что ждет какого-то Лысого.

 

Равшан и Вася начинают хохотать. Мне хочется заступиться за себя и, раздвигая пелену опьянения, я спокойно говорю.

 

- Я и в самом деле жду Лысого. Только другого. Настоящего. А ты никакой не Лысый.

 

Кивком головы указываю на его кучеряшки.

 

- Нарываешься? – это Лысый мне.

 

- Не знаю, пока еще сам не понял.

 

- Может, выйдем?

 

- Да, думаю, сейчас самое время проветриться.

 

Равшан говорит:

 

- Я пойду с вами.

 

- Нет, – отрезает Лысый, - я хочу поговорить с этим героем наедине.

 

Выходим на улицу. Перед клубом много народу. Курят, смеются, целуются, поют песни. Лысый уверено бредет в переулок. Я за ним.

 

Когда мы скрываемся за поворотом, он поворачивается ко мне и неожиданно толкает меня в грудь. Я отлетаю назад, но удерживаюсь на ногах.

 

- Ты что себе позволяешь?! Зачем весь этот концерт, Колян?!

 

Колян? Откуда этот «торчок» знает мое имя?

 

В попытке привести разбежавшиеся мысли в порядок, я не нахожу ничего другого кроме как сказать:

 

- Чего?

 

- Хватит дурачиться! Почему ты не пришел, как обещал. Мы ждали тебя целый час!

 

- Чего? Кто это, вы?

 

Лысый снова толкает меня, и я снова удерживаюсь на ногах.

 

- Еще раз произнесешь это «чего», и я тебя убью! Клянусь!

 

Ничего себе. Всё настолько серьезно.

 

- На, подавись своей долбанной головоломкой, придурок, - Лысый достает из кармана скомканный клочок бумаги и бросает им в меня. «Бомба», не достигнув цели, успешно опускается у моих ног.

 

- Что это?

 

- Что это? – кривляет он. – А ты будто не знаешь.

 

- Нет. Не знаю.

 

- Ну, ты меня достал! – он угрожающе быстро двигается ко мне.

 

В лунном свете блестит лезвие ножа.

 

Пора кончать этот спектакль.

 

Встречаю Лысого ударом в переносицу. Он падает. Льется кровь. Некоторое время «торчок» злобно смотрит на меня, словно раздумывая, как ему поступить, а потом внезапно подрывается и, всхлипывая, бросается наутек. Через несколько мгновений я теряю его из виду. 

 

Что это было? Ничего не понимаю. Чешу затылок. Не помогает.

 

А хрен на него!

 

Не на затылок, на парня.

 

Возле моих ног все еще белеет клочок бумаги, который Лысый назвал головоломкой. Словно во сне наклоняюсь за ним, и тут меня обрубает.

 

Когда я прихожу в себя, то вижу перед собой дневник, освещенный настольной лампой, в руках ручка, и я пишу эти слова. В квартире темно. На часах пять утра.

(вырванная страница  из дневника Никиты Осиновича)

 

Так и должно быть…

 

Помню, как мама приехала к нам перед свадьбой. Она приехала одна, потому что отца не отпустили с работы. Мамин приезд открыл мне глаза на многое.

 

До торжественного момента оставалось два дня. Я ожидал бурных приготовлений, ожидал расспросов с маминой стороны. Я обманулся…

 

Я был обманут.

 

Мама даже не поинтересовалась, в каком костюме я буду на свадьбе. Евино платье, похоже, ей тоже было безразлично. Когда мы предложили ей посмотреть наши наряды, она согласилась. Но как бы между прочим. Даже не для того, чтобы мы отстали, а потому что ей было просто безразлично.

 

 - А… Ага. Хорошо, - сказала мама, увидев мой костюм на вешалке.

 

Она не попросила примерить, и мы не стали настаивать.

 

Это лишь мелочь, маленькое событие, но оно открыло мне глаза на многое. Накануне свадьбы мама думала не о нас (о своих детях), а о себе. Это было ясно из ее разговоров. Ее заботило то, как она поступит с бабушкой, заботили отношения с сестрой, волновали многие тысячи мелочей, но только не я и не Ева. Она хотела сделать как можно больше для бабушки, чтобы через две недели, уезжая на несколько лет, она почувствовала облегчение, спокойствие совести, подобное ощущениям человека, сбросившего тяжелую ношу с плеч. Она заботилась о своей совести. Она думала о себе, но не обо мне.

 

Вы спросите, зачем я говорю все это? Хочу очернить свою мать и показать, какой я бедный и несчастный?

 

Нет. Глупость все это… И мелочи. Пустяки. Бестолковые придирки.

 

Все вышесказанное было лишь небольшим вступлением к тому, что я скажу сейчас.

 

Знаете, я занимаюсь тестированием программного обеспечения. Не буду углубляться в подробности и объяснять процесс тестирования в деталях, скажу лишь, что все найденные ошибки я заношу в специальную программу, к которой имеют доступ разработчики нашего отдела. Так вот, разработчики или, проще говоря, программисты просматривают ошибки и, исправив их, присваивают им определенный статус. Это может быть: «исправлено», «в работе», «не воспроизводится» и так далее. Но есть там статус, на котором я хотел бы остановиться подробнее. Он гласит: «так и должно быть». Это «так и должно быть» бьет молотом. Не знаю почему, мне сразу приходит на ум глупое сравнение с событиями 1793 года во Франции. Человека укладывают на гильотину. Еще несколько мгновений и его голова полетит в корзину полную окровавленных голов, некогда принадлежащих таким же жертвам, как и он сам. Судья зачитывает приговор, а члены конвента (руководители республики) стоят на возвышении и на их холодных непроницаемых лицах написано: «так и должно быть».

 

Я не претендую на историческую подлинность моей фантазии. Это всего лишь картины, созданные моим воображением.

 

С этим «так и должно быть» у меня связаны воспоминания о программисте Васе, который год назад перешел на другую работу. Как-то, я отправил ему ошибку, которая вызывала крах всей разрабатываемой системы, которая разрушала все труды без возможности их спасения.

 

Через некоторое время я просматривал ошибки, возвращенные программистами, и среди них заметил ту роковую ошибку. В поле статус Вася записал: «так и должно быть». Это не было шуткой, просто Вася был очень рассеянным и невнимательным человеком и, судя по всему, не до конца вник в проблему, сделав поспешный вывод. Не буду рассказывать о том, как долго мы с коллегами смеялись над этим промахом. Не буду. Речь не об этом.

 

Так и должно быть.

 

Только теперь перебирая жизнь страничку за страничкой, я стал замечать, что свою маму я потерял очень давно. Она всегда в первую очередь думала о себе. Даже когда говорила: «Я вырастила хорошего сына», она говорила «Я». И это «Я» было главным.

 

«Я его оберегала», «Я все сделала для него», «Я жертвовала многим», «Я помогала», «Я воспитывала», Я, Я, Я… Я. Тысячу раз «Я». Даже когда мама хотела похвалить меня, она всегда говорила о себе. Я был зеркалом, в котором она хотела видеть свою красоту и добродетель.

 

А я…

 

А что я? Я был ребенком. Я не знал, как должно быть. Я стремился объяснить для себя мир, сделать его понятным, хотел приспособиться к нему. И приспособился. Нехватка внимания вылилась во мне в чрезмерную скромность. Тогда мне стало легче. Я думал: «Кто я такой, чтобы требовать чего-то. Я слишком много хочу».

 

Я думал: «так и должно быть».

 

Я не знал, что детям могут оказывать внимание. Я не знал, до тех пор, пока не познакомился с Евой и ее семьей. Может быть, они просто меня разбаловали своим вниманием, и я многого хочу. Может.

 

Многого хочу? Опять во мне говорит скромность, которую я воспитывал годами. Скромность, которая заставляла меня отказываться от того, чего я желал. Говорить «нет», когда хотелось кричать «да».

 

 - Тебе нужна одежда?

 

 - Нет, спасибо.

 

 - Тебе дать денег.

 

 - Нет, не надо.

 

Скромность и самоуничижение. Умаление себя.

 

Я думал: «так и должно быть».

 

Платье. Костюм. Мама. Так и должно быть.

 

Хватит! Я слишком сильно жалею себя. Еще немного и я начну себя презирать. Хватит! Я просто слишком многого хочу!

 

***

 

(позже)

 

Как же легко! Я освободился. Мне хочется танцевать. Я не держу зла на маму и не обижаюсь. Я даже не злюсь на себя. Я полон легкости и загадочного удовлетворения. В такие мгновения я свободен.

 

Мой вам совет, друзья мои, если вас тяготит что-то. Вы полны обиды, печали, злости или негодования, попытайтесь изложить ваши чувства на бумаге. Я уже как-то говорил об этом. Не скромничайте, покопайтесь в глубине своего сердца и напишите все, как есть, даже если ваши мысли покажутся вам постыдными и аморальными. Выплеснув ваши эмоции в слова, вы тем самым освободитесь от них. Освободитесь, как я.

 

Теперь я понимаю, как значима для человека исповедь. Исповедь это не покаяние, а очищение. Вместе со словами от нас улетает и груз, что давит на наши плечи.

 

Закон сохранения энергии. Всемирное равновесие. Если, что-то отдаем, у нас убывает. А может, все дело в том, что, пытаясь облечь чувства в слова, мы тем самим отделяемся от них, парим над ними. Для того чтобы рассмотреть их, нам приходится отойти в сторону и превратиться в наблюдателя.

 

Не знаю.

 

Да, и по правде говоря, не люблю я обижаться. Зачем тратить зря время на обиды, если знаешь, что через несколько часов будешь думать по-другому. Все это чушь собачья.

 

Все суета. Обиды, негодование, ненависть, злость – все суета. Мне смешно. Я смотрю на себя и заливаюсь смехом.

 

Когда я смеюсь, я свободен.

 

Так и должно быть…

 

 - Когда-то… (это было очень давно) мы прилетели с далеких звезд… И были мы совсем другими. Свободнее, сильнее, безумнее. Раса богов. Но не в том понимании, какими их мнит человечество… Совсем другими.

Мы были творцами, уставшими от своих творений. Победителями, сломленными своей победою. Нам было скучно. Тогда мы построили идеальный лабиринт. Лабиринт, сотканный из пространства и времени, смертей и рождений, эфира и материи. Лабиринт, который постоянно менялся. По своей воле мы опустились в своем развитии и заточили себя в этот лабиринт, дабы найти упоение в поиске выхода. Вне лабиринта мы оставили «помощника», который через пророков, мессий и философов должен был давать нам подсказки. Мы лишили себя третьего глаза, потому что он мог видеть выход. Мы усложнили игру… и попали в ловушку.

В итоге, мы стали, если можно так сказать, жертвами – собственной головоломки. Вся история развития человечества, все многие тысячи лет, которые оно существует – это лишь неудавшаяся, а может, и наоборот – игра… Многочисленные попытки выбраться из лабиринта. Усилия, направленные на открытие третьего глаза.

Возможно, мы оказались в ловушке намного раньше… еще до того, как прилетели с далеких звезд. Ведь и звезды это часть бесконечного вечноизменяющегося лабиринта.

- Спасибо тебе, Филипп, за это откровение. В безумии своём, ты всегда умел смотреть дальше реальности.  Дальше всех создателей и всех лабиринтов. Но не исключено, что мы с тобой всего лишь двое сумасшедших. Два психопата, видящих того, чего нет…

- Разве это доказывает, что мы не правы.

- Нет.

Порой я наблюдаю за собой со стороны, и мне становится смешно до одури…

 

Я не вечен и Ты не вечна. Мы не вечны.

             ***

             Когда-то…

             Я увидел Тебя. Твои глаза были печальны. Ты посмотрела на меня только один раз, и с тех пор я стал твоим рабом, твоим сатаной, твоей погибелью.

             Когда-то…

             Ты танцевала, а я прятался в толпе зрителей, вожделея Тебя – твою душу, твое тело. Мое сердце сгорало от желания, а Ты танцевала, не замечая моей боли. Ты ангел, парящий над миром, Ты – Иштар, отдающая себя в плен страсти. Ты небо и земля, вода и огонь. Я лечу за тобой, я утопаю, я сгораю, я хочу Тебя… а Ты танцуешь. Падая в свои грезы, я касаюсь твоей груди, глажу бедра, целую шею… а Ты танцуешь и не видишь меня в толпе.

             Когда-то…

             Ночь была в Твоих руках. Я следовал за Тобой словно тень, моя Иштар. Я прятался, я скрывался, потому что я хотел, чтобы меня заметили. Я так и остался тенью.

             Когда-то…

             Я поклонялся боли и страданиям. Я мучил себя, я хотел одержать вверх над собой, чтобы остаться твоим рабом. Я заставлял себя думать о тебе всегда. Ночью ты приходила ко мне во сне, как великая Блудница, и не было на теле твоем никаких одежд. Я целовал Тебя, пил твои соки, наполняясь жизнью. Сжимая руками твои бедра, я слышал, как Ты стонешь. Входя в тебя, я ощущал, как твой огонь передается и мне. Ты царапала мою спину и кусалась, когда вихрь наслаждения охватывал Тебя, а я изнемогал от боли и удовольствия. Я не хотел уходить. Я жил ночью во сне и умирал утром, когда просыпался.

             Когда-то…

             Ты не знала стыда. Ты дала мне все, о чем я мог только мечтать. Мы играли. Ты научила и меня быть господином своего стыда. Я отдал тебе все, что только мечтал тебе отдать. Ты была так милостива, что приняла мой дар.

             Когда-то…

             Ты захотела новых ощущений. Пригласив своих друзей и подруг, Ты предложила заняться любовью всем вместе. Помню, как похотливые тела жались ко мне. Я обнимал их, ласкал, целовал, доводя до пика наслаждения, и они отвечали мне взаимностью. Мы любили друг друга, но даже в огне самой неистовой страсти, я искал глазами Тебя, а Ты не смотрела на меня. Твои глаза были закрыты. Ты танцевала в вихре наслаждения. Ты раба наслаждения, а я твой раб.

             Когда-то…

             Ты играла мной, и я был благодарен Тебе за то, что Ты не играла другими.

              Когда-то…

             Ты ласкала мое тело, не давая прикоснуться к себе. Я стонал, я кричал от удовольствия, когда твои губы и руки играли с моим желанием. Я был глиной, из которой Ты лепила, что хотела. Я был богом огня, которого Ты убивала и оживляла. Я умер, и я воскрес, благодаря Тебе.

             Когда-то…

             Ты ласкала мою душу, не давая прикоснуться к своей. Я летал, я возвышался, когда твои слова и жесты касались моего сердца. Я был цветком, который Ты сорвала. Я был падшим ангелом, который вынужден вечно тосковать по небу. Я поднимался и падал, я умер и я воскрес, благодаря Тебе.

Когда-то…

Ты любила женщин и заставляла меня смотреть, как вы мечетесь в постели, крича от удовольствия. Я завидовал. Мне было больно от унижения. Твои глаза были закрыты, и Ты смеялась. Мне казалось, что я в толпе, и Ты не видишь меня. Я твоя игрушка, твой раб… не более.

Когда-то…

 Ты умирала. Я не отходил от тебя. Ты таяла, ты исчезала, словно образ стираемый неведомым художником. Все покинули тебя, а я был рядом.

 Когда-то…

 Мы любили друг друга последний раз. Я пил Тебя, когда Ты цеплялась за мои волосы, взлетая к райским садам наслаждения. Ты хотела, чтобы я улетел с тобой, и Ты все сделала для этого. В ту ночь я последний раз был богом. Богом твоей страсти, твоего тела, твоей души. Сжимая твои груди и погружаясь в Тебя, я хотел умереть вместе со своей страстью – с тобой. Но ты ушла одна. Ты предала меня.

 Когда-то…

 Ты лежала в смятой постели, на которой еще оставались следы нашей любви, и час твоей смерти был близок. Перед тем как уйти навсегда, Ты сказала мне: «Ты освободился от стыда, ты очистился для любви и страсти. Ты мой бог, и я счастлива, что сделала тебя свободным».

 Мне, показалось, что, уходя, твоя душа танцевала, я хотел встретиться с твоими глазами, но они были закрыты. Ты смеялась, а мне было больно. Ты танцевала в вихре смерти, а я прятался в толпе живых. Ты ушла, а я остался. Ты воскресла, а я умер.

 Когда-то…

 Я не сказал тебе, что я не свободен. Ты ушла, Ты освободилась, Ты всегда была свободна. Ты ушла, а я остался. Остался рабом.

 ***

 Алтарь и кубок. Вокруг пустота и тьма смотрит на нас мерцающими звездами.

Я подхожу к алтарю и протягиваю руки к моей Изиде. Она идет навстречу и кладет свои руки в мои. Мгновение и мы вместе. Мы – двое и мы – одно.

Я хочу что-то спросить, но она прикладывает  палец к моим губам. Через мгновение в ее руках оказывается кубок, и мы пьем из него. Сначала она, потом я.

 Я пьян. Звезды начинают кружиться вокруг меня, превращаясь в разноцветные нити.

 - Что это? – мой голос эхом разлетается по вселенной.

 - Любовь.

 - Дай мне, я хочу еще.

 Я нахожу кубок и выпиваю содержимое до дна.

 Я пьян. Звезды перестают кружиться. Изида ложится на алтарь и зовет меня.

 Я не сопротивляюсь. Иду к ней.

 Наши обнаженные тела, окутывает пустота. Мы вместе. На алтаре в центре вселенной мы, наконец, вместе. Изида принимает меня в себя, и я растворяюсь. Меня нет.

 Проходит вечность, и я – рожденный вновь – лежу в ее объятиях.

- Что это?

 - Страсть.

 - Дай мне, я хочу еще.

 Она улыбается и прижимается ко мне. Вечность накрывает нас покрывалом, и я снова погружаюсь в круговорот смертей и рождений.

 Вечная пляска невинности и похоти…

 Потом тьма…

 Открываю глаза. Меня наполняет злость и разочарование утопленника, которому помешали свести счеты с жизнью. В руках бокал. В нем темная жидкость.

 Коньяк.

 Я сижу в кресле.

 Передо мной Твоя фотография.

 Неподвижные зеленые глаза  смотрят прямо на меня.

 Я плачу и прижимаю фотографию к груди.

 Только после смерти Ты, наконец, смотришь на меня.

 ***

 Я неудачник! К черту все! Нужно научиться забывать.

 Когда-то…

 Я все забыл.

 

Сегодня уезжаю в командировку. Появлюсь только в четверг или в пятницу.

 

Всем желаю удачной недели.

 

Счастливо!

 

 

У нас оттепель тчк

 

Болею тчк

 

Всех с наступающим Новым годом тчк

 

Ваш Njósnávelin тчк

 

Не бойся падать. И даже если твоя плоть горит огнем, оставляющим от тела лишь обугленные кости, помни, есть маленький шанс, что какой-нибудь мечтатель, взирающий на ночное небо в ожидании  падающей звезды, заметит тебя среди миллионов огней. Тогда твоя гибель может стать исполнением чьего-то желания. Такая смерть не бывает напрасной. Помни об этом. Каждый перед смертью имеет маленький шанс стать падающей звездой.

  Le Indilhin Est Mort, Vive Le Njósnávelin!

 - Что будет дальше?

 - Не знаю. Тьма. Свет. Или пустота. Не знаю. Я не вижу дальше сегодня. Не помню, что было раньше. Я вырос, и обрыв меня манит тем, что он обрыв. На дне сверкают звезды. Они поют песню. Песню пустоты. Песню Великого Ничто. Это имя, я его уже слышал раньше. «Песня Ничто». Так меня звали звезды. Прощайте.

 - Прощай, Njósnávelin.

 …Ветер встречает когда некому встречать… в закрытых глазах больше видений… в молчании больше красноречия, а в погасшей свече больше света… в смерти много жизни… взгляд полон прикосновений… бездна смотрит звездами… в книгах не осталось истины и бог давно умер… тьма манит теплом, а свет ласкает холодом… невидимые губы шепчут о чувствах… на могилах выросли цветы… Пора.

 Это конец.

 Может быть…

 Две пылинки  тоже звезды во вселенной.

 

С датами в дневнике Дагона пока напутано. Будет время, разгребу эту кашу. Представленная в этом сообщении запись должна следовать вот за этой. Читайте и помните, что Лу – солнце, а Город Н. Лес – всего лишь маленький лучик.

 

22 июня 1998 год.

 

Город Н. Лес.

 

А за домом все тот же дикий лес…

 

Вспоминаю школьные дни. Нет, не будни, а выходные. Вспоминаю, как воскресным зимним утром за мной заходили друзья, и мы шли в лес. В этот самый лес, что таинственной стеной темнеет за моим домом.

 

За ночь тропу заносило, и потому мы брели по колено в снегу. Нас было пятеро: я, Равшан, Виталя, Лёша и Саша. Мы все дальше и дальше углублялись в чащу леса. Когда мы решали, что ушли достаточно далеко, мы сворачивали с тропы и уже брели в снегу по плечи, оставляя за собой длинную траншею. На мне был старый отцовский тулуп, утепленные сапоги и плотные джинсы, потому я не боялся замерзнуть. Равшан был укутан, как мишка на севере, а остальные были одеты совсем не для прогулок по лесу. Кроссовки, легкие пуховики и обычные полушерстяные брюки. 

 

Когда тропа оставалась далеко позади, мы подыскивали подходящее место и останавливались. Разгребали в снегу небольшой, но глубокий карьер и некоторое время отдыхали. Затем раздевались по пояс, снимали обувь и, засучив штаны, ныряли в сугробы, плавая по белому морю в поисках дров для костра. Колючий снег приятно пощипывал обнаженное тело. В эти моменты я чувствовал себя диким волком, мне казалось, что вместе с одеждой я снимал с себя некие оковы, которые сдерживали мой дух. Я погружал свои босые ноги в сугроб и ощущал себя ветром, во мне кипело довольство собой, я превозмогал себя и упивался своей силой до беспамятства. Я забывал себя, сливаясь с таинственной тишиной леса. Я забывал, что был рожден человеком.

 

После того, как у нас оказывалось достаточное количество дров, мы строили из них высокий шалаш, а потом я поджигал его. Разгораясь, пламя устремлялось высоко в небо, достигая крон седых сосен. Жар был такой, что находиться рядом с костром было невозможно.  Виталя с Лёшей сушили свои кроссовки на длинных палках, Саша курил, а Равшан баловался со спичками. Я надевал холодный тулуп и ждал, пока мое горячее тело нагреет его. От жара костра наши лица становились красными, и мы шутили друг над другом.

 

Через некоторое время мы оказывались в глубоком овраге. Вокруг нас были стены снега, а под ногами бесцветная прошлогодняя трава и сухой мох. Изрядно проголодавшись, мы жарили сало и колбасу, пекли картошку, а потом ели ее, закусывая солеными огурцами. Я никогда не очищал запеченный в углях картофель от кожуры и просто обожал черную хрустящую корочку, склоняя своих друзей к такому же яству. Они отказывались и продолжали усердно избавляться от моего «деликатеса».

 

Когда наступал вечер, и становилось темно, мы собирались у костра и просили Сашу в сотый раз рассказать нам о его «сексуальных похождениях». Мы все были девственниками, а Саша говорил, что у него на «большой земле» есть девушка. Ее звали Света. Саша показывал нам ее фотографию. Красивая брюнетка с длинными волосами, одетая в купальник стояла у моря. В небе кружили чайки. Она смеялась. Мы долго не могли поверить, что кто-то из наших знакомых, а тем более друзей, встречается с такой фотомоделью. А когда мы узнали, что у НИХ был секс, да и не раз, мы тут же занесли Сашу в списки героев нашего времени. Всегда, когда мы собирались вместе, он рассказывал нам свою историю, начиная словами: «Слушайте, дети мои, дело было так…». Он наклонялся к костру, вынимал оттуда ветку и, прикуривая от огня, делал глубокую затяжку. Потом выпускал кольцо дыма и, прежде чем начать повествование, долго задумчиво смотрел на звезды. Если бы по его рассказу мы поняли, что он кичится собой, что считает, будто он жеребец, оседлавший кобылицу, то мы бы послали его ко всем чертям. Мы были молодыми и невинными. Но он отзывался о своей Свете с такой любовью и нежностью, что это просто подкупало нас. Мы слушали его историю с упоением. Часто задавали уточняющие вопросы, так как хотели знать каждую подробность, каждую мельчайшую деталь. «Был ли сквозняк? В чем она была одета? Как от тебя пахло? Что стояло на столе? Какие книги были на полке? Скрипела ли кровать?». Мы хотели знать все. Мы слушали, и каждый из нас переживал в себе эту историю снова и снова. Нам казалось, что именно то, что Саша получил от жизни, может быть приделом мечтаний. И мы мечтали…

 

Потом мы разбредались каждый по своим темным уголкам и разговаривали с ночными огнями, которые некогда посвятили своим любимым. Я придумал этот ритуал и поэтому обладал правом первого посвящения. Я отдал своей Насте луну, для девушек же моих друзей остались только звезды. Мы читали нашим небесным символам стихи, признавались в любви, исповедовались во «грехах». Говорили все то, что стеснялись сказать людям. Один лишь Саша по-прежнему сидел у костра и, делая затяжку за затяжкой, странно улыбался.

 

После всего Равшан обмазывал сосновой смолой толстую ветку и поджигал ее. Мы по пионерски тушили костер и в свете факела брели через сугробы к тропе. В лесу было тихо, и только смола приятно потрескивала, придавая нашему шествию некую романтичную таинственность. Когда факел догорал, мы молча шагали в свете звезд. Поглядывая на небо, каждый думал о своем.

 

Так мы и шли, держа тьму за руку до тех пор, пока далеко впереди не рождались огни города.  

 

Тогда волчата умирали.

 

Этот отрывок должен следовать за этой записью в дневнике Дагона. День тот же. Эта последовательность очень важна. Читайте и наслаждайтесь или читайте и плюйтесь, кому как нравится.

 

            Итак, продолжение дневника Дагона.

 

24 июня 1998 год (продолжение)

 

Лу

 

            Я никак не мог заснуть. Ворочался в постели, скидывал одеяло, убирал подушку, но объятия морфея, казалось, были заняты кем-то другим. Попытался сделать дыхание более ровным, но ничего не получилось; сердце продолжало бешено колотиться, а дыхание, несмотря на мои тщетные попытки, оставалось тяжелым. Каждый вдох отдавал пульсирующей болью в висках. Каждый удар взбесившегося сердца рождал в голове множество непонятных, порой извращенных, образов, которые подобно капелькам воды, разлетались по всем уголкам моего сознания.

 

            Я померил температуру. Тридцать семь и пять. Пустяк. Выпил для надежности три таблетки антигриппокапса и вновь постарался  уснуть. Ничего не изменилось. Пытка продолжалась. Я встал с постели и пошел в ванную. Подставил голову под текущую из дождика теплую воду, и некоторое время сидел, слушая шум, разбивающихся о мое тело, капель.

 

            Прикосновение мягкого полотенца привело меня в состояние эйфории. Я почувствовал, как моя кожа отзывается приятным раздражением на каждое прикосновение. Казалось, сердце сжалось в маленький теплый комочек, который затаился в неком немом ожидании. Я повесил полотенце и дотронулся до живота рукой. Волнующее тепло пробежало по коже, а потом, перебравшись внутрь тела, растеклось по позвоночнику. Голова закружилась. Я сел на край ванны и принялся гладить себя, утопая в теплом море наслаждения. Я чувствовал каждую клетку своего тела, внутренним взором видел работу каждого своего органа, слышал шум крови, бегущей по венам, который волнующе щекотал мне ухо. Не знаю, сколько я так сидел, занимаясь самоудовлетворением, но потом внезапно всё прекратилось. Точнее не прекратилось, а стало невыносимым. Невыносимым, как красивая нота, взятая на скрипке, но, льющаяся настолько долго и однообразно, что в итоге начинает вызывать лишь раздражение.

 

            Я вернулся к кровати и, взяв книгу, попытался читать. Но, атакуемый все теми же настойчивыми образами, не  мог сосредоточиться. Тогда я подошел к окну и, отвесив штору, долго наблюдал за тем, как, кружась, падают снежинки.

 

Когда я оторвался от окна, часы показывали 3:25. Я подошел к телефону, постоял немного, а потом снял трубку и набрал номер Люси.

 

Я познакомился с Люсей в театре, около четырех  лет назад. Кажется, это была пьеса Шекспира «Макбет». В своем вольном стихотворении «Макбет» Борхес сказал:

 

«Я короля убил

 

Чтобы Шекспир написал трагедию».

 

Кажется так.

 

Сам же Шекспир, наверное, заметил:

 

«Трагедию я написал, чтобы Малёк

 

С Лу повстречался».

 

Малёк – это я. Так меня по непонятным причинам зовет Люся, а я по непонятным причинам зову её – Лу. Мы встречались недолго. Может месяц, может два. Много целовались, даже переспали один раз. До секса дело не дошло. Мы просто спали в одной постели. Почему-то, никто из нас не решился тогда на последний шаг. Мы много говорили, смеялись, а потом, обнявшись, уснули. После той ночи мы расстались, разошлись на время, забыли друг о друге. Через год я встретил Лу снова. Я не хотел возвращаться к тому, что оставил (это не в моих правилах), да и она, похоже, не жаждала быть моей девушкой. Но нам было очень хорошо вдвоем, мы, как никто другой, понимали друг друга, а потому не заметили, как стали друзьями. Настоящими друзьями.

 

Когда мне было плохо, я всегда звонил Лу.

 

Некоторое время из трубки доносились длинные гудки, потом я услышал заспанный женский голос:

 

- Алло.

 

- Здравствуй, Лу.

 

- Малёк, это ты? Привет, - в её заспанном голосе слышалась радость. По выдоху в трубку, я понял, что она улыбнулась. – Что случилось?

 

Я представил Люсю, на том конце провода. Темно-русые волосы завязаны в хвостик. На щеках лежат две слегка подвивающиеся пряди, которые придают ее лицу особую очаровательность. На Лу свежая, еще сохранившая запах стирального порошка, пижама.  В руке трубка, которую она прижимает к левому уху. Большие карие глаза неотрывно смотрят в пустоту, пытаясь разглядеть там нечто ведомое только ей одной.

 

Это только мои фантазии. Бред. Откуда хвостик в три часа ночи…

 

Видимо я молчал достаточно долго, потому что Лу взволновано спросила:

 

- Малёк, почему ты молчишь? С тобой всё в порядке?

 

- Нет, Лу. Со мной не все в порядке, - я сделал паузу и тихим голосом продолжил. – Я  схожу с ума. Мне плохо, Лу. Со мной творится нечто непонятное. Я не нахожу себе места. Не могу заснуть. Мое тело обезумело. Оно взбесилось и словно восстало против меня. Всё против меня. Весь мир.

 

- Я с тобой, Малёк. Я с тобой.

 

- Спасибо, Лу. Ты всегда помогаешь мне.

 

- Что с тобой стряслось?

 

- Не знаю. Я хочу умереть. Разбиться на мелкие осколки, только бы заставить себя замолчать, вырвать себя из головы. Я засел внутри себя и издеваюсь над собой. Мне плохо, Лу. Когда я гуляю по городу, то не могу оторвать от девушек глаз. Каждая из них видится мне рядом со мной. Я хочу, чтобы меня любили, чтобы мной гордились. Хочу, чтобы страстно жаждали мое тело. Эти мысли и желания возникают против моей воли. Я чувствую, как они насилуют мое сознание. И крик о помощи тает в темноте. Знаешь, - я нервно улыбнулся, - я сегодня ехал в автобусе, передо мной стояла девушка в синих джинсах. Боже, как я люблю девушек в джинсах! Ты же знаешь, Лу. Так вот я подумал, как бы было хорошо, если бы она была моей девушкой. Мне показалось, что если бы я мог целовать эти пухленькие губы, гладить эти ножки, сжимать ягодицы, если бы я только мог отдаться кому-нибудь, я был бы самым счастливым человеком в мире. Понимаешь, Лу?

 

- Да, я понимаю тебя, Малёк. Кто тебя еще поймет, кроме меня.

 

- Иногда, возвращаясь в свою квартиру холодными зимними вечерами, я мечтаю о том, что меня ждут дома.  Что я говорю? Иногда? Нет, это происходит почти всегда. Я вижу себя открывающим двери, а ко мне навстречу выбегает ОНА. Моя анима. Девушка моих мечтаний. У нее нет лица и нет тела. Она тень. Она пустота, которую могут заполнить… которую должны заполнить… Должны. Иначе я умру. Или сойду с ума. Тебе, наверное, неприятно слушать этот бред. Зачем тебе такой сумасшедший друг, правда? – я сделал тупое выражение лица и промычал, подражая умалишенным. – Я больной, да?

 

- Не говори так. Ты мне нужен. Я тебя…

 

Ее прервали. В трубке послышался другой заспанный голос.

 

Мужской.

 

«Люси, кто это там?» - проворчал он.

 

Я почувствовал себя дураком.

 

- Лу, прости. Я не знал, что ты не одна. Звоню посреди ночи со своими глупыми бреднями.

 

- Не обращай внимания, Малёк. Это всего лишь мой бойфрэнд.

 

«Всего лишь?» - услышал я возмущенный мужской голос, – «Ну, знаешь ли!».

 

- Нет, Лу, ты занята. Я поступил необдуманно. Пока, Лу. И… извинись перед своим бойфрэндом за меня. До встречи.

 

- Малёк. Подожди…

 

Она молчала, словно не решаясь продолжить.

 

- Что, Лу?

 

- Хочешь… я приеду? – ее голос дрожал.

 

- Да. Ты нужна мне, Лу - сказал я и положил трубку.

 

После разговора мне стало еще хуже. Я сидел в темноте, обхватив голову руками, и плакал. Ненавижу плакать и никогда этого не делаю, но сегодня слёзы лились сами помимо моей воли. Я утирал их, а они продолжали скатываться по щекам. Если бы было возможно, то я бы втолкнул их обратно себе в глаза, лишь бы не плакать. Я ненавижу себя. Идиот!

 

Встав с кровати, я взял трубку и опять позвонил Люсе.

 

- Лу, не надо. Не надо приезжать. Я справлюсь.  Не надо… Прости.

 

- Ты уверен? – разочарованно произнесла она и замолчала.

 

Я слышал, как Лу тяжело дышит в трубку. Она была чем-то возбуждена. Испугавшись, что не вынесу этого мучительного молчания, я спросил:

 

- Как твой бойфрэнд?

 

- Он ушел. Я порвала с ним.

 

- Прости, мне очень жаль.

 

- Ты подумал, что это из-за тебя? Нет, Малёк. Не стоит винить себя. Я давно хотела расстаться с этим типом. Он совсем не в моем вкусе, - Люся наигранно рассмеялась, и я понял, что она врёт. – Забудь о нём. Ты точно не хочешь, чтобы я приехала?

 

- Нет, Лу. Не хочу. Я решил, что справлюсь сам.

 

- Ну, тогда пока.

 

- Подожди, Лу.

 

- Что?

 

- Прости меня.

 

- Не бери в голову. Все в порядке. Мы – друзья навеки, правда?

 

- Правда, Лу. Друзья навеки.

 

Она положила трубку.

 

- Прости, - сказал я коротким гудкам в трубке.

 

В детстве бабушка учила меня одной молитве, которую нужно повторять, когда идешь на какое-нибудь ответственное дело или подвергаешься опасности. «Когда тебе нужна помощь», - твердила бабушка, - «когда ты напуган или чувствуешь, что весь мир покинул тебя, всегда повторяй: «Господи Иисусе Христе помилуй меня». Если ты будешь повторять эти слова, то Господь не оставит тебя, и ты выберешься из любой бездны, как бы глубоко ты не упал».

 

Передо мной рассыпался бисер слов, которые сложились в молитву:

 

«Прости меня, Лу».

 

«Прости меня, Лу», - повторял я.

 

«Прости меня, Лу», - пел ветер за окном.

 

«Прости меня, Лу», - тихо тикали часы.

 

«Прости меня, Лу», - стучало сердце.

 

Прости меня, Лу.

 

Я не заметил, как погрузился в сон.

 

Говорят, что на ошибках учатся. Согласен, учатся. Учатся совершать ошибки. Очень часто опыт наших промахов способствует совершению более изощренных ошибок. Человек с каждым годом, с каждым столетием, с каждой новой эрой все больше совершенствуется в сотворении ошибок.  Потому что он просто не может жить без ошибок. Они – ломка наркомана. Исправление их – героиновый кайф, эйфория, удовлетворение собой. Все мы, не ведая того, сидим на наркотиках. И ошибки – одни из сильнейших.

Можно исчезнуть. Можно раствориться. Можно растаять. Можно разбиться.

Каждый разрушает себя как хочет. Или как может.

Гаснет свеча.

Хлопок одной ладони и нет человека.

Меня нет.

Приветствую тебя, мир, в котором мы живем, и где никого нет!

Исчез. Растворился. Растаял. Разбился…

Я буду вечно помнить тот наш танец первый,

Когда улыбкой ты открыла к сердцу путь.

Когда прекрасным ангелом небесным

Склонила голову ко мне на грудь.

Когда сломленное несбыточной мечтою,

Стучало сердце, требуя любви.

Я понимал, что я пленен тобою,

Как тьма бывает пленена лучом зари.

…Несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга, не зная, что сказать.

- Тогда пока, – вдруг осторожно сказала она.

- Счастливо, – ответил я, и мы, развернувшись, пошли в разные стороны.

Мне казалось, что я совершаю ошибку.

«Зачем ты это делаешь, дурень! Вернись»! – стучало в голове. Но я продолжал упорно шагать вперед, шаг за шагом удаляясь от Нее.

Вдруг я понял, что мне больше некуда идти. Я остановился. Книга по-прежнему была у меня в руке. Я аккуратно открыл первую попавшуюся страницу. На белый лист упала капля дождя, тотчас же расплывшись в большую кляксу. Потом еще одна и еще одна. Я закрыл книгу и, бережно положив в рюкзак, побежал обратно.

Я боялся, что не найду Ее. Но, пробежав квартал, я увидел впереди ее белую куртку.

- Подождите! Подождите!

Она остановилась и как-то странно взглянула на меня своими большими глазами. Мне показалось, что она немного удивлена.

- Здесь неподалеку есть банкомат. Путь к нему не займет много времени, а когда я сниму деньги, мы могли бы посидеть где-нибудь. Разве сегодня не замечательный день для прогулки?

Я увидел, как слегка заалели ее щеки. Она молчала, а я боялся отказа.

- Если у вас есть дела, то я не буду приставать со своими предложениями.

«Дурак! Что за чушь ты несешь?!»

- Но мне было бы очень приятно провести с вами этот прекрасный осенний день, - быстро добавил я.

Я протянул ей руку, и она положила в нее свою. В ее жесте была очаровывающая легкость. Я ощутил холодное прикосновение, но в нем было много тепла.

- Вам холодно? – спросил я.

- Немного, – виновато сказала она.

- Тогда вам просто необходима чашка горячего чая. Я знаю одно кафе, где повара творят воистину невероятные вещи.

Она не убрала своей руки, и мы шли, держась друг за друга, как дети…

(из неоконченной повести «Бегство во вселенную» ) .