за W — отвечал актер "Театра на Юго-Западе" Олег Леушин, исполняющий роль Воланда в спектакле "Мастер и Маргарита" с 2007-го года.

И был час восьмой.
Грянул гром средь черного неба, явив четыре силуэта — четыре вестника апокалипсиса прибыли в Москву. Заскользили фигуры прошлого и грядущего, смешались свет и тьма. "Человек в ожидании великого, но сначала идут предостережения"

Заповедь первая: Никогда не разговаривайте с неизвестными.
У этого спектакля есть свой, особый голос, — глас металла. «Мастер и Маргарита» в Театре на Юго-Западе начались с декорации — металлических листов, которые, по легенде, должны были стать крышей, а стали основой для нынешнего спектакля. Они и гром, и молнии, и сатанинские барабаны, и шелест крыльев спускающихся на землю ангелов, и розги, и нож, перерезающий веревки на руках Иешуа.
У спектакля есть и своя тень. Воланд — тень «Мастера и Маргариты». Его темная фигура всегда где-то неподалеку, на сцене или в глубине. Пристально всматриваясь в публику, он и участник, и рассказчик этой истории: во плоти в Москве Булгакова и призрак в Ершалаиме Мастера. С него все начинается им все и закачивается. В чем же притягательность этого персонажа?
 

W: Каждый видит в Воланде то, что хочет увидеть, или то, что хотел бы видеть в себе. Он видит людей насквозь, знает на какие кнопки надавить: у кого-то тщеславие, у кого-то любовь, у кого-то что-то еще. Он может сразу, не напрягаясь, найти подход к человеку, достичь полного взаимопонимания. И в этой способности к перевоплощению — его притягательность. Он величайший психолог, знает все пороки, слабости. Воланд с каждым общается так, как тот хочет.

Незнакомец, сосредоточенный в своих делах, планах, словно визит в Москву часть некого замысла или мистическая случайность. В этом странном господине на Патриарших заранее что-то неправильно, он знает гораздо больше, и не просто готов рассказать о Понтии Пилате и Иешуа, он заставляет «вспоминать» зрителей те события вместе с ним. Здесь Воланд — Тьма, без которой нет Света, некая первозданная сила, часть всего живого.
Воланд уводит нас в бессмертный во тьме веков Ершалаим. Он не только наблюдает на балконе за судом над Иешуа, он ждет. Ему одному известна цель этого ожидания и причина, по которой он здесь. Между ним и Иешуа происходит нечто действительно личное. Противостояние двух истин: Воланд со взглядом, полным вызова, и спокойный, но уверенный ответ Иешуа. Это поединок без победителя, кто первый отвел глаза здесь второстепенно, важно, что Воланду он дается тяжелей. Противник отпускает его с миром, но не успокоением. Да и кому под силу даровать покой Воланду в этом противостоянии? Разве что Богу.
 

W: Думаю, да. Общение Воланда с Богом идет через Иешуа. Если Дьявола еще можно сыграть, то сыграть Бога — это слишком.

Воланд рассказывает нам историю о некоем преступнике по имени Га-Ноцри. Не для того ли, чтобы доказать, что Бог существует? Он создает невидимого противника, образ Бога в спектакле оживляется посредством дьявола. И, с точностью наоборот, через веру в Свет мы можем хотя бы предположить существование его противоположности — Тьмы.
 

W: Как сказано в Библии — падший ангел. Это я и пытаюсь играть — стремление Воланда. Когда-то он был там, вместе с Богом. Они были силами Света, а Тьмы не существовало. И вдруг такое падение, и его стремление, если не к прощению за все эти тысячи лет, то к покою и вечному приюту. Об этом весь финальный монолог с обращением к Понтию Пилату: иди — он ждет тебя, не меня. Для меня еще время суда, время прощения, время отпущения грехов, не наступило. А хочется, устал от этой работы, от безграничной власти, от всего. Но… все будет правильно. Пока правильно так.

Как же мир без теней, если не станет Воланда?
 

W: Вот поэтому, не будет ему никогда прощения, не будет у него вечного покоя. Хотя ангелы периодически падают и, возможно, уже есть претендент на эту должность.

Для этого спектакля ангелы падали не раз, уступали друг другу место три Воланда, и вот очередной сменил небеса на сцену.

Заповедь вторая: Трусость — самый тяжкий порок.

Иешуа — Человек, говорящей людям, что они добрые… возможно, от него они впервые и узнают о своей доброте, ведь злых людей не бывает. Эту роль делят два актера (Алексей Матошин, Александр Задохин), и каждый раз это другая история, с неизменной составляющей — они несут некую миссию. Один Иешуа слишком юн, неопытен, он путается в освобожденных руках, как в возможностях и заранее утомлен знанием будущего. Другой полон смирения, берущего свое начало в неведомых нам фактах. Избыточного смирения для обыкновенного человека, разве что божье проведение шепнуло ему на ухо, что распятие — это не конец истории. У Иешуа не было доказательств своей божественной природы, кроме одного — за ним наблюдает дьявол, создание того же автора. Перед нами словно два брата похожих, но очень разных.

W: Я никогда не искал между ними родственной связи. Все мы божьи создания, но братья - это, плоть от плоти и кровь от крови. Здесь скорее духовная связь, духовные дети, так вернее.

Добро призывает не противиться злу, при этом говоря: «Не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким и будете судимы, какой мерой меряете, такой и вам будет отмеряно» (Матфей 7:1-6). Воланд доносит этот же смысл только в другой форме, — «каждому по вере его». Где же тогда сокрыто противоречие между силами Света и Тьмы?

W: Противоречия нет. Они, как мы выяснили, духовно едины. Это единое целое, гармония существования черного и белого и принципы у них одни, только почему-то действует всегда зло. Мне нравится одна фраза в «Куклах» (спектакль «Театра на Юго-Западе» — прим. автора) — добро торжествует, а зло действует. Добро словно живет в идеальном мире — умиротворенное и счастливое, очень положительное и светлое. А все грязное — прощения, наказания, — свалились на силы тьмы.

Воланд не ограничивается теми, кто уже творит зло, он наказывает и тех, кто только замыслил подлость или собирается сделать ее чужими руками.

W: Есть лозунг: надо не раскрывать преступление, а предотвращать. Может быть, так и здесь. Зло-то уже задумано, душа уже запятнана. Для Воланда не важен факт физического действия, для него главнее факт действия души. Не сам физический поступок, а поступок моральный, нравственный, — вот его категории оценки поведения человека. Душа.

К сожалению, не всем дано судить душу. О прокураторе Иудеи (Валерий Афанасьев) незаслуженно говорят — жестокий; вместо этого хочется добавить — справедливый. Он ничего не может изменить, но пытается; его нельзя жалеть, его нужно уважать. Пилат достоин мира, который ищет и почти обретает в Иешуа, пытаясь спасти его. Всесильный прокуратор оказывается бессилен пред слабостью и седым спокойствием главы Сенидриона первосвященника иудейского Иосифа Каифы.
Тесно, душно, только это не гроза приближается, гнев душит Пилата. Гнев, позволяющий громко произнести имя отпускаемого Вараввы и почти прошептать приговор Га-Ноцри.

Заповедь третья: Правду говорить легко и приятно

Свет на сцену.
Свита потусторонняя, лучше не скажешь (Михаил Белячкович, Александр Шатохин, Карина Дымонт, Владимир Коппалов). Они всегда виделись мне единым целым с множеством индивидуальностей. Оправданное зло, которое нельзя укорить. Неотъемлемая часть окружающего — как сумерки или раскат грома, сопровождающего их появленье. Каждый представляет Свиту по-своему, но здесь она всегда оказывается именно такой, какой ее когда-то вообразил. И хотя Свита всегда при хозяине, ее истинный характер не скроет ни один искусный грим. Эта группа хорошо сплоченных сообщников может изменить весь ход спектакля, так что короля делает именно она.
Свет в зал.
На пару минут актеры и зрители меняются местами, теперь очередь Свиты и Воланда вглядываться в наши лица. Что Воланд видит или хочет увидеть в глазах москвичей?

W: Душу… Борьба всегда идет за Душу.

А актер?

W: Понимание, мысль, но прежде всего интерес. Так ли все происходит как мы себе это нафантазировали.

Заповедь четвертая: Тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит

Когда, вырванный из небытия, Ершалаим сталкивается с суетливым Грибоедовым, блещущем позолотой варьете, возникает промежуточная точка, не там, и не здесь — клиника, режиссируемая профессорам Стравинским, где всем помогут. В этом чистилище встречаются поэт и писатель. Мастер, для которого его герои становятся настоящими, на глазах Бездомного создает, рисует Маргариту (Ольга Иванова), и она оживает.
Ее, он через город и время умоляет, — «Догадайся, что со мною случилась беда». Так должно быть, потому что это — о понимании без слов, о чувствах независящих от расстояния, о родстве на уровне вздоха. Узнав о смерти соседа, Бездомный, может быть, в последний раз говорит о них в слух: — «Я уверяю вас, сейчас в городе еще скончался один человек. Я даже знаю, кто, это женщина». Это о любви, только другими словами и здесь эти слова звучат как никогда или как только однажды.
Мастер Евгения Бакалова — равновесие спектакля. Находясь вне рамок добра и зла, он может созидать их. «Не было казни, не было», — стоя на коленях, убеждает он в нас весь мир. Помянут Пилата, помянут и его. Даже Воланд в какой-то степени персонаж Мастера, которого он, если не создал, то предсказал. А кто Мастер и Маргарита для Воланда? Чем они его заинтересовали?

W: Очень меркантильной вещью — Балу нужна королева.

Бал смущает воображение своей мощью и напором, заставляя работать чувства на пределе человеческих возможностей. Самое темное, самое громкое, самое невообразимое место спектакля. Бал подавляет и завораживает совершенством шабаша, сопричастностью этому великолепию чертовщины. В нем теряется все, кроме ветра, оставленного за собой развевающейся мантии хозяина, властвующего и царящего среди образов и подобий. Это сама преисподняя поднялась на землю в безумной пляске, но здесь есть что-то еще, что-то важное…

W: Для меня это тоже пока загадка. Почему бал? Есть какие-то вещи, на которые трудно ответить. Может быть, я еще не дорос до них и пока не понимаю. Для меня бал — это подведение итогов, очередной отчет перед вышестоящей инстанцией. Какой-то цикл замыкается на этом, происходит какой-то суд.

Заповедь пятая: Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, в особенности у тех, кто сильнее вас.

Торжество завершается разочарованием — Маргарита оказалась не ведьмой. Она обвиняет еще недавно восхищавшего ее Мессира в собственном выборе, стыдится своих поступков. Но, несмотря на презрение, выраженное ей свитой, Воланд держит обещание и возвращает Мастера. Возможно, потому что для него это тоже имеет значение.

W: Это пересечение судьбы и истории: Воланда и того, о чем писал Мастер. Нашлась точка соприкосновения двух душ — Иешуа и Понтия Пилата. Но, на мой взгляд, Воланд не знает, как поступить с Мастером. Пока не приходит Левий Матвей и таким мягким тоном, приказывает…

Значит, без сил света все-таки не догадались бы?

W: Не догадались. Зло действует больше на каком-то бытовом уровне: отравить кого-то или сделать вампиром, это оно может. Злу не до таких высоких материй. К тому же все закончено, бал прошел, и у Воланда самого стоит вопрос — » быть или не быть?». Тут поневоле подчинишься приказу — покой и вечный приют? А как же, у меня как раз освободился домик с виноградником.

Левий Матвей — очередной посредник, живое воплощение, заслуживающее лишь ядовитого слова «раб», брошенного в его сторону. Само присутствие третьего оскорбительно для Воланда. Для спора или разговора по душам ему достаточно поднять глаза в небо. Он ищет добро в зале и сражается с собой, буквально впиваясь руками в трость.
Ослушавшись собственного наказа: не просить у тех, кто сильнее, Воланд тоже ждет покоя, дарованного Мастеру.

W: Это что-то среднее между светом и тьмой. Почему не свет, потому что человек сдался, оказался слаб. Он, если не предал, то, по крайней мере, попытался выкинуть из своей души любовь, перестал сопротивляться, двигаться, развиваться. Вот этот покой и вечный приют как раз то место, где можно ничего не делать, можно успокоиться и просто существовать. Я не знаю, что происходит в раю, но все-таки там бурлит какая-то жизнь, как и в аду, только с другим знаком. А покой и вечный приют — это как раз для нежелающих бороться. Такая легкая обломовщина без стремлений и целей.

Так почему Воланд — сплошное действие, — хочет вечного покоя?

W: Устал. Ему уже все это приелось. Но он сам прекрасно понимает, что тогда нарушится гармония мира, нарушится равновесие. Должно быть черное и белое, зло и добро. А между ними точка опоры, на которой качаются качели, — вот он, покой и вечный приют. Там происходят страсти, течет жизнь, а здесь энергия стоит, как сгусток.

«Каждому по вере его». Что по вере Воланду?

W: Пока ничего, пока вот эти мучения и вот эта грязная работа. Вечное стремление к свету и вечное прозябание в темноте. У него пока нет выбора.

Заповедь шестая: Все будет правильно, на этом построен мир.

«Мастер и Маргарита» — не простой марафон, и, приближаясь к финалу, кажется, что приходил лишь ради одной реплики, ради последних слов, ради того, чтобы поверить — «Все будет правильно, на этом построен мир»
Для их убедительности недостаточно сценария, за этими словами должна стоять либо большая вера, либо опыт. На чем у Вас основано это утверждение?

W: На том и на другом. Опыт, какой-никакой, все-таки есть: и актерский, и просто человеческий. А также вера, безусловно. Многие из нас считают, что ведут себя правильно. У каждого есть своя формула поведения в жизни, мы считаем ее правильной и по отношению к себе, и по отношению к окружающим. Не может человек поступать иначе, хотя, наверное, есть такие индивидуумы, которые идут наперекор этой формы поведения, заложенной в нас веками. И все равно каждый раз человек оправдывает себя, верит в то, что он своим существованием, своим поведением, для всех совершает благо. Вот эта уверенность; вера в то, что прав; в то, что, в принципе, светел; в то, что ты творишь добро, — она поддерживает.

Значит это не о мире, а о человеке?

W: Человек — это тоже мир, просто в другом масштабе. Как и макро, так и микро миры бесконечны. Это все вкупе, все в гармонии, все взаимосвязано.

Тогда к кому обращена фраза — «все будет правильно»?

W: Ко всем. Но всех не убедишь. Каждый сам себя должен убедить в том, что все будет правильно, что все так и должно быть. Смерти, в принципе, бояться не надо, всему отпущено какое-то время, своя ниша, и у всего, что происходит в нашей реальной жизни, есть предначертанность.

Судьба?

W: Судьба

Заповедь седьмая и последняя: Рукописи не горят…

©Юлия Мараховская

Взгляд на сцену, комментарии со сцены

…Я не стану говорить ни о чем, кроме своей любви к жизни.
Но я расскажу о ней по-своему.

Альбер Камю

Книг, о которых можно говорить всегда и всегда находить что-то новое, не много. Подобных спектаклей еще меньше, но "Калигула" в "Театре на Юго-Западе" входит в их число.

Калигула зачастую выступает синонимом вседозволенности, жестокости и разврата. Отбросим эти стереотипы, не станем вспоминать одноименный фильм. Канва исторических событий в руках Альбера Камю обрела совсем иной смысл, на сцене в нее вдохнули жизнь. Сражений с Нептуном за морские раковины и кораллы не будет, предстоит битва с самим собой. Как выглядит этот бой из зрительного зала и что видит в нем исполнитель главной роли Олег Леушин?

"Словно зеркало большое, отражавшее реальность,
Разлетелось на мильоны искривлений, капель, снов" (здесь и далее А. Белянин)

Добрый правитель, совестливый и мудрый вдруг исчезает, а появившись, выносит приговор всему миру и приступает к его исполнению. Бросает вызов небу и берет на себя смелость перемешать судьбы, жизни, свет и тьму. Привычные понятия теряют свой цвет: белое получает минус, а черное становится плюсом. Его поступки, слова идут вразрез с привычной картиной и не поддаются пониманию. Ответ очевиден — он стал сумасшедшим. Не зря же написано множество трактатов на тему «болезни сильных мира сего», где обязательно упоминается внук Цезаря. Но мы договорились отбросить стереотипы и исторические факты.

— В данной ситуации Калигула — нормальный человек, поставленный в определенные жизненные условия. Если считать, что он больной, тогда все очевидно, но это неинтересно. А вот когда здоровый человек начинает ломаться, пройти с ним, показать весь процесс от начала и до самого конца — совсем другое. Пьеса об этом, именно это я хочу донести.

У Калигулы иной недуг, неподвластный лекарям, — болезнь души, сердца, всего вместе взятого. Измерять нужно не температуру тела, а температуру мысли, души, сердца. Внутри все закипает, возникает особая идея — подарить миру свободу и равенство. В чем мог оказаться такой вирус?

— Думаю, изначально — дикое опустошение. Неожиданно в жизни теряется опора, и ты находишься в подвешенном состоянии. А вокруг гуляют ветра, которые могут понести в любую сторону; корни, единственное, что хоть как-то удерживало, исчезли. Потеря и одиночество, которые нужно чем-то заполнять, но чем и как? Тут и приходит осознание той самой несправедливости мира — почему у меня отобрали то, что я любил; то, что меня как-то грело; то, что меня держало?

Потеря открывает несовершенство мира — судьбу не понять, все происходит неправильно. В пустоте открывается истина, в которой легко заблудиться, — "люди смертны и потому несчастны". Как соединить эти составляющие. Быть несчастным, думая о собственной смертности, или помня об уходе окружающих, или остановившись на общей безысходности? Предлагаю следовать за Калигулой.

— "Люди смертны и потому несчастны", несчастен тот, кто остался живой, — вот его логика. Калигула сейчас несчастен, почва под ногами исчезла. Кто уходит, ему уже все равно, тот, кто остается, — несчастен. В этом его несчастье, в этом его логика. Хочется оправдать его внутреннюю позицию именно ходом мыслей, развитием чувств. До какого состояния может дойти любовь, которая резко перешла в ненависть, но не ушла совсем. Ведь она витает в нем постоянно, ради любви он пытался все это сделать, но она для него стала со знаком минус.

Изменить знак, открыть сомкнувшееся вдруг пространство могло только невозможное. Но кто достанет луну с неба и станет ли она спасением? Нет ответа. А пока мир таким, каков он есть, выносить нельзя. Замкнутое пространство от потери руками не раздвинуть, оно рушится и убивает. Стены легко отступают перед властью. Калигула строит новый мир — свободный от ограничений, свободный для него. Свод новых жизненных законов пишется под диктовку разочарования, но вдохновение берется из теплящихся воспоминаний о светлых мгновениях.

— Границы морального кодекса Калигулы становятся слишком широки. Как у любого человека, в нем есть основополагающие моменты — дружба, любовь, предательство. Но в какой-то момент эти границы расширяются. Любовь понимается по-своему, предательство — по-своему, измена понимается по-своему. Из морального кодекс преображается в антиморальный, естественно, в восприятии окружающих.

Цель обозначена — невозможное сделать возможным. Начинается игра с самим собой, игра с миром, игра, которую понимают лишь избранные. Кто-то принимает ее, кто-то соглашается с нею, поддерживая безумную поступь, иные борются. Все безуспешно. У автора идеи слишком много власти, и он позволил себе воспользоваться ею. Почему бы нет? Я — император, у меня есть власть, я ею пользуюсь, а границы определяю сам, мое призвание — дать шанс невозможному. Логика неумолима, но она заводит в тупик.

— Оправдать по-человечески Калигулу трудно. Можно пожалеть, в какой-то момент посочувствовать, но оправдать, наверное, нет. В спектакле я не оправдываю его, а привожу к раскаянию, пониманию, что все не так. Совершена ошибка в выборе пути, в выборе свободы. Промах завел в жесткие рамки, из которых уже не вырваться, — это не свобода, и жизнь, в общем-то, не удалась. Судить не мое дело. Мое дело — показать, а судят пусть господа присяжные заседатели, в данном случае — зрители.

"Предначертанный веками путь сомнения и шуток,
Отрицанье общих мыслей и в один конец билет".

Приговорить, наказать или оправдать? У каждого из сидящих в зале свой вердикт, рождающийся из смеси страданий, ожиданий, мучений, свободы. Но кто может осудить Калигулу, кроме его самого? Заставляя окружающих наблюдать за движением по эшафоту, шаг за шагом, ступень за ступенью, он приходит к последнему следствию своей неумолимой логики — выносит себе приговор. Исполнителями становятся участники событий. Секунды ожидания… выстрел. Долгожданная свобода, освобождение. Страница переворачивается, и только эхом — я еще жив. Жив в каждом из участников и наблюдателей событий. Где-то там, в дальнем уголке души, у нас живет такая неумолимая логика. Понять и тем более принять это почти невозможно. Но ведь на глазах у нас только что свершилось это невозможное…

"Миг на лезвии, на грани, на вершине исступленья,
Где седая пыль Вселенной начинает круговерть.
Миг последнего причастья и светлей, и вдохновенней —
Тех нелепейших понятий, что зовутся жизнь и смерть…"

Спектакль за последние полгода кардинально изменился. Вектор направлен от оправдания к презрению. Раньше мысль о человечности, сочувствии витала рядом. Сейчас в танце беспомощности проявляется жесткая поступь. На первый план выходит ненависть к Калигуле. Чего можно ожидать дальше, какую истину мы сможем прочитать в спектакле? 

Я изменился, и теперь мне неинтересно играть "лунного Пьеро". Тот Калигула был наивным, в чем-то и я был наивным и каких-то вещей просто не понимал, иначе к ним относился. Сейчас хочется делать все жестче, попытаться приблизиться к обстановке, схожей с боевой. Все может оказаться гораздо страшнее. Во времена Калигулы не было зрителей, все были участниками. Поиграем так же — теперь мы все участники, каждый из нас станет бояться за собственную жизнь. Когда загорается свет, я могу выйти со сцены и придушить кого-нибудь. Давайте в такую игру играть!

© Маргарита Евграфова

беседовала Людмила Ковалёва. Вечерний Екатеринбург. 23/07/2002

Почти десять лет назад выпускник Екатеринбургского театрального института, актер недолго просуществовавшего Театра масок Олег Леушин покинул родной город и отправился в столицу в поисках "лучшей доли". Сегодня Олег — один из ведущих актеров знаменитого московского театра на Юго-Западе. В его актерском багаже более полутора десятка ролей. Он занят практически во всех спектаклях репертуара. Лауреат театральной премии газеты "Московский комсомолец" за лучшую мужскую роль (Калигула в одноименном спектакле) сезона 1999/2000 г.

Наша встреча с актером состоялась перед началом спектакля "Мастер и Маргарита", в котором Леушин вот уже семь лет играет Коровьева. Беседовать с Олегом легко и трудно одновременно. Легко — потому что сразу возникает атмосфера искренности и непринужденности, трудно — потому что он постоянно дополняет речь мимикой, жестами, интонациями.

— Каким образом Вы из Екатеринбурга попали в Москву?

— Совершенно случайно. Мы много слышали об этом театре еще в институте. Будучи студентами, мы поставили "Носорогов" — это был один из наших выпускных спектаклей. И Яков Соломонович Тубин (был такой замечательный преподаватель по истории зарубежного театра) рассказывал нам о "Носорогах" в Театре на Юго-Западе. Потом судьба нас свела на съемках фильма с Виктором Авиловым и Алексеем Ваниным, и были какие-то разговоры о театре, о том, что такое Юго-Запад…

Лето мы работали на съемках, потом наш театральный сезон начался: по окончании института курсом остались, точнее, полкурса, — свой театр сделали…

— Ваша первая роль в театре?

— Первая роль была замечательная: Петр — слуга Капулетти в "Ромео и Джульетте". Меня, конечно, попробовали на Ромео.

— Предложили Ромео?

— Естественно, нет. Все-таки надо было приспособиться к манере Беляковича, когда четкий свет, четкие мизансцены — все очень жестко. Я вообще считаю его внуком Мейерхольда. Только ему не говорите, а то он расстроится (смеется). Он тут как-то давал интервью и рассказывал об актерах: как они растут, как развиваются, как работают. И вдруг я читаю: "Вот, например, Олег Леушин, пришел десять лет назад в театр… ни-ка-кой!" (смеется). Так что, видите, никакой пришел. Теперь какой-то, видимо.

— Что Вам, как актеру, ближе — комедия или трагедия?

— Это же так все переплетено. Допустим, идет монолог Хлестакова, сцена вранья, и когда он поет соловьем, там такие трагические нотки звучат: "Взбежишь по лестнице к себе на четвертый этаж…" Это ж такая боль! У него ничего нет. Он не может себя применить в этой жизни. Он хочет быть другим, но не может. Вот, наверное, трагедия Хлестакова — трагедия настоящая. Все, все переплетено. Для того чтобы сделать сильную трагедию, надо заставить зрителя сначала посмеяться, а потом… затихнуть. И так же в комедии: нужно заставить зрителя где-то заплакать, задуматься. Нужно все время приходить к паузе. А иначе — скучно. Зритель устанет все время переживать или все времясмеяться. И то и другое очень тяжело.

— В спектакле "Мастер и Маргарита" в сцене "Сеанс чёрной магии в варьете" вы постоянно провоцируете зал, и однажды…

— Я всегда боялся этого момента — и вдруг она вышла! Такое было дважды. Когда Слава Гришечкин играл, тоже девушка выходила.

— Как Вы справились с ситуацией?

- Как? Всё просто: "Гелла (щёлкает пальцами), проводи!" И всё, её увели, а там актёры девушку в оборот взяли: одели, с собой выпустили, обыграли её. Правда, потом долго под рядами ловили, чтобы она платье отдала… Есть такие зрители, которые хотят поучаствовать в спектакле, ну что ж… Мне другое страшно: когда фокусы делаешь, и карты падают…

— Бывает такое, что они падают?

— Бывало. Вот это неприятный момент, руки дрожали, а сейчас — тьфу-тьфу (стучит по столу)…

— Вы снимались в фильме "Мастер и Маргарита" — что это за фильм?

— Это тот фильм, который снимал Юрий Кара, фильм, который так и не вышел на экраны. Я там занят в эпизоде — актёр варьете.

— Я обратила внимание на то, что актёры сейчас мало гримируются. А вот Вы — как раз противоположный пример.

— Я не могу без грима. Даже если мне ничего особо не надо по роли, всё равно я без тона на сцену не могу выйти. Меня так научили. У нас в Екатеринбурге был замечательный педагог по гриму.

— Олег, при такой насыщенной жизни в театре, у Вас на что-то другое хватает времени?

— Да (с комической важностью), я очень часто езжу на пробы… И нигде не прохожу!!! Я в этом году собственный рекорд, наверное, поставлю. В прошлом году я не пошёл штук тридцать проб. В этом планирую больше (смеётся).

— А если виртуально себе представить, с кем из режиссёров Вы бы хотели поработать?

— Когда-то я показывался Виктюку. Он сказал: "У вас нет жилья", — и не взял меня. Я пришёл к Беляковичу, и он сказал: "Нет жилья — ну ладно, всё равно беру".
С Петром Фоменко было бы интересно поработать, с тем же Виктюком. Мне близок этот пластический стиль. Однажды я был на прослушивании у Анатолия Васильева, правда, давно, в 90-м году. Знаете, может, такие теоретики от театра нужны, но… вот сидит человек у себя в подвале, занимается таким мощным самокопанием, а ради чего всё это? Я так не могу работать, да и никогда не мог. Быстро выплеснуть энергию, отдать зрителю, чтоб получить взамен, набрать и снова отдать — тогда это имеет смысл. Тем более — вот они, зрители, рядом. Я люблю, я очень люблю, ух, как я люблю смотреть им в глаза, особенно в "Калигуле"!

— Часто ли Вы импровизируете на сцене?

— А Вы посмотрите любой мой спектакль подряд несколько раз — ни одного одинакового не найдёте, хотя всё тоже самое: мизансцены те же, текст тот же. А интонации уже другие появляются, какие-то нюансы другие.

Есть, конечно, отправные точки: они режиссёрски выстроены, они помогают тебе, их воспринимает зритель, они не мешают партнёрам, и между ними — связки. А вот там ты можешь бегать, куда тебе угодно. Важна твоя фантазия. И твоя отдача. И в этом — жизнь.

Читателям отвечает Олег Леушин:

В жизни я человек стеснительный и, кстати, не хотел бы быть другим. Хлестаков для меня — феномен, чудо раскованности и нахальства, человек пустой души, но отнюдь не без мозгов. По философии "бери от жизни всё, сегодня и сейчас" он наш современник. По жизни тоже: его обирают, и он обирает, жульничество для него — закон. Привожу в действие весь свой пластический арсенал, стараясь передать полёт этой раскрепощённой личности. Однажды так разлетелся в прыжке, что партнёры еле успели подхватить, если бы упал, убился бы. А один раз в сцене вранья запустил камзол в руки Осипу, да промахнулся и повесил на голову даме… Я считаю, что это была находка: ведь мой герой непредсказуем и сопровождаем всякими несуразностями, неожиданностями и громовым смехом.

Журнал "Театральная афиша"