Двери поезда захлопнулись сразу после того, как я втиснулась в синий вагон и слилась с толпой спрессованных людей, шумно галдящих и мычащих что-то недовольным тоном. Всегда спокойно переносила час пик, но сегодня чувство комфорта, видимо, просто не смогло уместиться в этом переполненном до краев корабле московского подземелья. В непреодолимой духоте разливалось, обхватывая меня сбоку, тепло от только что сваренного куриного бульона, в моей сумке ожидавшего часа, когда попадет в руки моего отчима, лежащего в больнице после удаления аппендикса. Всегда так было, и есть до сих пор, что в большинстве случаев в казенных учреждениях кормят не ахти как, вот и приходится ежедневно ездить по метро с сумкой, откуда доносится едва уловимый запах съестного…
Шаг за ворота, над которыми возвышается надпись «Городская больница» - и чувствуешь себя как-то неприятно странно. Наряду со сравнительно молодыми домами района, еще не обветшалыми и потому смотрящимися приветливо и гостеприимно, здания корпусов показались мне холодными чужеземцами с чернеющими глазами-окнами и в подранной одежде болезненно-желтого цвета, требующей косметического ремонта… Неестественная для столицы тишина поделилась настроением серьезности и сдержанностью. Ища нужную вывеску, продвигалась вглубь и вдруг увидела над входом в очередной корпус незнакомое мне слово, от которого почему-то, видимо, на подсознательном уровне, сразу стало не по себе. С больницами, к счастью, я почти не сталкивалась, поэтому неудивительно, что имею некоторые трудности с больничной терминологией. «Наверно, оно означает что-то страшное» - промелькнуло у меня в голове, и интуиция моя оказалась права: подойдя ближе, под непонятным словом «Прозектура» обнаружила табличку с часами работы морга. Возмущение заполнило всю меня, а воображение уже рисовало передо мной страшную картину эмоций, которые, скорее всего, нахлынут на человека, если из окна машины скорой помощи, везущей его к врачам-спасителям, он увидит эту пугающую надпись…
Синие бахилы, охранник на входе – все, как и должно быть, чтобы сохранить чистоту и спокойствие. Но чего я не могу понять – это зачем прямо в коридорах, ведущих к палатам, стоят каталки и инвалидные коляски, зачем приходится проходить мимо открытой двери, за которой кровати с трубками и капельницами. Ведь это все ужасно угнетает, ведь все эти, казалось бы, мелочи, затрагивают психику и вызывают непроизвольное волнение, расстраивают и подавляют. Ведь несмотря на чистое белье и отсутствие тараканов, хороший персонал и вежливых медсестер, всегда готовых помочь, сознание будут наполнять негативные мысли, вызванные вечно-желтым цветом стен, койками с железными перилами, постанывающим во сне мужчиной на соседней, шестой в палате, кровати. И попробуй тут отвлекись и подумай о хорошем.
Неужели никак не получается иначе расположить корпуса, чтобы никто, кроме врачей, никогда не увидел этого холодящего душу слова на вывеске? Неужели вдоль асфальтовых дорог невозможно рассадить аллеи и клумбы, радующие взгляд и смягчающие впечатление? В романе Достоевского желтый цвет стал одной из многочисленных психологических причин совершенного Раскольниковым убийства: его оттенки неблагоприятно влияют на мышление. Так неужели внутри нельзя сделать преобладающими более теплые и приятные цвета, чтобы взгляду не приходилось блуждать по залитым желтизной стенам?
Назад я ехала налегке. Вот только где-то внутри громоздился тяжелый груз впечатлений от увиденного, и это всего за каких-то полчаса. Полчаса в городской больнице.