Поток, опять поток. На этот раз - поэзия, один за другим литературные вечера, на которых и люди какие-то выбранные, и атмосфера призрачная, нездешняя, но этим, оказывается, легко заболеть. С непривычки стихи, да еще живые, которые поэт при тебе читает по тоненькой книжке или стопочке листков, то хромают, коробят, рассыпаются, а то вдруг - завораживают, подхватывают, и чуть ли не до слез, и смотришь на читающего с детским каким-то чувством, как будто он тебе делает какой-то мудреный, но прекрасный подарок. С которым неясно, что делать, но он уже твой, лег в руку-душу-голову... А потом еще книжку тебе дарят. И говорят "спасибо" за твою неуклюжую благодарность, и просят взять домой, а вот здесь не читать, "давайте лучше выпьем чаю и поговорим".

Сегодня была Катя Соколова - она из Коми, сейчас живет и работает в Москве, литературным редактором в журнале "Фома". У нее Север в цвете кожи и волос, и в стихах тоже.

"Прикатила зима", - сказал продавец бильярдов,
приготовил снег, как крупитчатый пластилин,
поднялся надо всем и за пару кадров
поверх сукна постелил.

И ко мне приходит сестра по этому снегу.
Щеки ее горят, как в детстве ворованная ирга,
и поет чужому ей человеку:
а внутри у меня фольга, фольга, золотая фольга.

Да мало ли кто еще пройдет по твоим столам,
по снегу меж стульев твоих и кресел,
по твоим стопам,
по следам, которые в воздухе ты повесил.


И Наталья Полякова - чудная, тихая, кареглазая, про нее совсем ничего не знаю пока, кроме того, что у нее сын 8 лет, и это чувствуется в том, что она пишет. Выглядит как девочка-студентка, а стихи такие... Я все-таки все больше убеждаюсь в собственном давнишнем предположении, что женщины, родившие детей - особенные, не в статистическом смысле, а в чувственном. Как будто вместе с ребенком ты рожаешь заодно и себе еще один орган чувств, который завершает то, что начали папа с мамой, сделав тебя девочкой. Может, этот орган специально для ребенка предназначен, но меняет он тебя всю, изнутри и навсегда.

Я бы хотела найти последние стихи, которые Наталья сегодня читала, но в Сети не нашла, под рукой только книжка. Вот оттуда:

На нас с тобой двоих один недуг.
И больше ничего нас не связует.
Ты не любимый мне, не брат, не друг -
так время нас безвременно тасует.

Но близость смерти в этот темный час,
но ожиданье нового просвета
еще сильнее связывает нас,
чем сами мы предполагаем это.

Мне еще Глеб Шульпяков книжку подарил. То есть вот без дураков - поэт, признанная и прославленная величина. Дарственная надпись ужасно неразборчива, жалею, что не разобрала его шепот, когда писал. Он смешно рассказал про митинг на Болотной. Подошли к нему и друзьям его какие-то ребята, составлявшие "портрет аудитории". Сколько лет, спрашивают. 40. Ага, а зовут как? Глеб. Так, а профессия? Тут, говорит Шульпяков, я как-то растерялся, но друзья тем ребятам начали объяснять... Те слушали совершенно спокойно, потом деловито кивнули: угу, Глеб, 40 лет, поэт - и ушли. Посмотрел, говорит, я им вслед и подумал: "что же за портрет у них получится?"