14 августа 2017 г после продолжительной болезни, скончался классик российской литературы Андрей Семёнович Тарханов.

Здоровье у тётки Вари получшать не могло, восьмой десяток годков она уже разменяла. И все местные новости объявились тотчас же, как только вышел Григорий в огород.

– А как же. Картошку сажает.

Посёлок, куда он спешил, стоял на Дону, но был невзрачным, незавидным: маленькие дома, грязные улицы, единственная нитка разбитого асфальта.

Хотя, по правде говоря, он не столь уж и хаял свою нынешнюю профессию сварщика. Он знал её и любил и потаясь, но гордился, что он – хороший сварщик. Он всё мог сделать: намертво проварить полумётровую болванку или рыболовный крючок к блесне «прилепить», тонкая работа, почти невозможная, а он делал такое.

В поддержку первого общего дальневосточного митинга «За право дышать!» вышли 12 августа на площадь Красных Партизан горожане Находки, проявив солидарность с жителями Славянки, Советской Гавани, порта Ванино.

Вбит ещё один гвоздь в крышку гроба ярославской литературы. Вбит уверенно, цинично, нагло, со знанием дела.

В тётки Варином нехитром хозяйстве дел было немного для сильных мужичьих рук. Дел было, как сам Григорий со смехом установил, пять с половиной: посадить в огороде картошку, насос для воды поставить и бак, деревья окопать и подрезать, курам летний загон устроить, почистить печку.

– Чего ты к человеку пристал?! – сердилась тётка Маня. – Глухая тетеря! С газетами своими!

Так, как и должно по-человечески относиться к странной, но никому особо не мешающей блажи сорокалетнего мужика, хорошего работника и доброго семьянина.

Колонка, не дай бог, поломается. Кого позови, без бутылки не придут.

И всё думал, как он приедет, как по улице пойдёт, откроет калитку. О встрече думал и невольно улыбался: хорошо ему было.

Думалось о детях, о дочери, о сыне. Григорий загадывал, что когда сын немного повзрослеет, надо привезти его сюда. Приехать вместе.

Каждую весну, вот уже пятый год подряд, Григорий брал отпуск и уезжал на весеннюю рыбалку, на Дон.

И просто ручкаться – неловко, уж больно по-холодному. И потому они лишь здоровались, глядели друг на друга, говорили какие-то слова – тем и кончалась встреча.

Бутылку водки.

Отпуск он брал на десять дней и всегда управлялся, не опаздывал. К сроку приезжал, привозил немного вяленой рыбы, с полсотни чехони да синьги в соли; ухитрялся даже свежей, судаков привозить, разделанных и подсоленных, ведь время уже стояло тёплое.

И тяжкого дыхания её не было слыхать. Но как немощно стояла она, опершись на черен!

Как тяжело ей давалась каждая лопата! Копнёт несколько раз – и встанет. И стоит, грудью опершись на черен, дышит тяжко, со всхлипом; продышится и снова копает.

Вот, кажется, сейчас упадёт. Задохнётся и упадёт, ткнувшись головой в мягкую копань. Упадёт и не встанет.

Не рассказывать ничего. Как рассказать. а просто приехать, пожить неделю, пусть поработает и поймёт. Он должен понять.

Погода стояла хорошая, солнце. Разохотились и работали вовсю.

Вторая лопата нашлась. И дело пошло.

А что ему, Григорию, что для него значит несчастная полсотня на дорогу? Что неделя отпуска?

Тоже мне отец. » Он спорить не стал. Но про себя всё же думал, что хоть один, да уедет.

Наши родные рядом, да не придут, не дошумишься их. Я тут семечков нажарила, на, погрызи, – угощала она щедрой горстью.

– На чёрный день берегу, – объяснила она. – Може, свет не будет гореть. И вот трубу почистить.

Промучившись день и другой, Григорий решился. Он ещё не знал, как скажет о своём приезде тётке Варе. Он жене объяснил всё заманчивостью весенней рыбалки на Дону, усталостью, и она поверила.

Каждый день перед вечером она приходила в соседкин двор с долгим гостеванием.

Но они сейчас увлечены очередным переделом московского рынка.

Григорий её останавливал, заступаясь за старика. Тётка Маня уходила и издали, не стерпев, говорила:

Он усмехался, но ничего не мог с собой поделать. Чаще курил.

А люди по-всякому.

Они встречались уже который раз, пятую или шестую весну, но приладиться не могли вот в этом, первом шаге, в первые минуты встречи. Тут получалась какая-то заминка, неловкость. Обниматься им было не с руки, потому что они были совершенно чужими людьми друг для друга.

И благодарные слёзы у ворот, на прощанье. Но чаще виделось, как копает тётка Варя, мается.

Дело невеликое, малое.

Он как-то жене рассказал, она смеялась и ругала его: «Дурной. Пусть они здесь живут, возле нас, в Москве, а ты их куда-то за тридевять земель гонишь.

Где-то.

За обедом шёл обычный разговор. Тётка Варя расспрашивала о жене да детях, Григорий – о местных новостях да о здоровье.

Григорий купил билет, заявление написал т свои десять дней и поехал.

И ей-богу, не грех ему было свежего воздуха лишний раз хлебнуть.

– Приехал, Гриша! Опять приехал. – наконец раздался от сарая голос. – Приехал.

«Да господи, мало ли кто на белом свети мучается», – говорил Григорию трезвый голос. Но сердце помнило, и не хотело забыть тётку Варю, и болело о ней.

Приезжал ровно на неделю и точно в тот срок, когда начинались огородные работы.

Но в нынешний год весна припоздала. Пришёл март, и апрель потянул, а всё холода, холода стояли.

– Сидим. И ты, мой хороший, сидишь, слушаешь нас, старых дураков.

Лягушечьи трели вдали, редкий крик ночной птицы.

Но прекрасен был день счастья. И до смерти не забыть радость льдистого мороженого, круглого, на хрустких вафельных пятачках.

Насилу ей втолковали.

Тётка Маня уходила в сумерках.

Ещё двадцать дней останется, не считая отгулов. Больше, чем у жены.

Попереболели все, думали, помрём. Да насилочки тепла дождалися! Хороший мой. да какой ты хороший. – снова заплакала она. – Жалеешь нас, старых дураков.

Я заварю, и ты поглядишь. И опару.

– Мой уже ляг,– сообщала она. – Чаю попил, два яичка съел и улёгся. А я не хочу в хату.

Григорий сидел, слушал и слушал. Чужая жизнь развёртывалась перед ним. Далёкая, к нынешнему дню неприложимая.

Так на воле расхорошо.

Он взял десять дней отпуска, полсотни рублей на дорогу, удочки собрал немного гостинцев и поехал.

– Пойдёшь. Я тебе пойду, – умеряла его прыть жена, тучная приземистая старуха. Она плохо ходила, обезножела. Но в нужный момент выглядывала из-за кухни. – Копай да картошку сажай. И помидоры уж добрые люди высадили.

И из другого соседства, из-за забора, дядя Саша выглядывал. Всю зиму нестриженый, седой. Белые редкие космы его дыбом стояли, ветром раздутые. Цигарка изо рта торчала.

– Встал, мой хороший? – встречала она его поутру.– За работу принимаешься? Молодец.

– Смеись, смеись. Это ты вот такой, простодырый.

А если разобраться, то какие труды? Для моряка – два-три часа да копейки на мороженое. Для тёти Кати – пяток лишних пирожков испечь.

От автобусной станции вела прямая дорога, в три квартала. Григорий быстро дошёл, отворил ветхую калитку.

Во-от таких. – Он не врал, он был рыбаком. И лицо его, тёмное от зимнего ветра, за себя говорило. – А сейчас рыба пойдёт. Червяк уже есть, я набрал червя. Так что давай готовься.

Как так получилось, что под крылом правительственной газеты ("РГ") достаточно долгое время существовала какая-то сомнительная структура с названием ГК «Альянс»?! Исчерпывающе на этот вопрос могли бы ответить Шубин и Горбенко.

С тобой говорить, горлу лужёную иметь надо!

А теперь они строились рядом, под кухонной застрехой. И целый день щебетали рядом.

А я тебе семечков нажарила, погрызи.

Но такая понятная жизнь. Он любил эти вечерние часы воспоминаний.

А Григорий долго не спал. Всё сидел во дворе. Ночи были разные год от года. Лунные и тёмные.

Мы, я помню, пили опару. Кислая такая, вкусная.

Десять дней отпуска. Два дня в дороге – туда и обратно.

Приходил и муж её, дядя Петро, старик глуховатый и рассудительный. Приходил он обычно после газетного чтения, рассказать и поделиться.

– Вот помощников тебе привёл, – сказал дядя Саша соседке.– Гляди, какая рабсила.

Тот не сразу понял его. А поняв, вздохнул:

Григорий с товарищем переглянулись.

Все твои удочки поломаю. Здравствуйте, с приездом вас, – здоровалась она с Григорием. Она его всегда на «вы» называла. – Помогать приехали? – Что-то было в её голосе нехорошее. Казалось, на что-то она намекала. Ну, да господь с ней.

– Приехало моё хорошее дитё! – зашумела, и засморкалась, и заплакала соседка тётка Маня. – Ты глянь! Ты глянь, кто приехал! – кричала она своему глуховатому деду. – Ты погляди! Вот чёрт глухой, пока тебе дошумишься, горлу надорвёшь! А мы тута, – жаловалась она Григорию, – так зиму бедовали.

Хозяйство было вдовье, старушечье. И бедность, опрятная, но бедность, глядела из углов.

В Новом Рогачике, как раз на середине пути, много людей сходило, и тогда он сел в кресло и глядел в окно. А за окном стояла настоящая весна.

– Шесть лет назад таким вот весенним днём впервые попал Григорий к тётке Варе. В ту весну приехали они вчетвером на местный судоремонтный заводик в командировку, монтировать кран. Дело уже подходило к концу, пора было к отъезду готовиться, и искали они рыбы, вяленой, готовой. Указали им на дядю Сашу, известного рыбака.

Но нет. не падает. Обопрётся на черен лопаты, отдышится – и снова за труды.

– Да я тебе испеку. В такой-то печке, конечно, не выйдет. Но попытаем. У Кати хмелины есть, она говорила.

Вы уж сами откройте, – она стаканчики достала.

Кажется, ещё никогда в жизни, за сорок лет своих, Григорий не сиживал вот так ночью, один, в спокойном раздумье. Как хорошо думалось и как светло.

Но привозил.

И, наконец, грянуло. На юге весна началась.

Пришла новая весна. И вдруг вспомнилась однажды тётка Варя.

Она в первый же приезд беззастенчиво выспросила Григория обо всём.

Давай, давай! – подзуживал со своего огорода дядя Саша. – Переходи на четвёртую, на ударную скорость.

– Это ты жалеешь его. Всех нас, старых дураков, жалеешь, – и начинала плакать.

Всё равно достанем! Гитлер тоже укрывался! – После дел международных он к районным переходил.

С хозяйкой он беседовал как-то мало, она была не особо разговорчива. А вот соседка тётка Маня любила поговорить.

И куда-то смотрела.

– Да вот приехал, тётя Варя. Примешь?

Переиначить невозможно. Но кто запретит помечтать? И в мечтах он строил иногда другую жизнь.

К нему они и пришли. Пришли и в огороде застали.

В субботу 26 августа в Москве на Поклонной горе прошёл юбилейный 15-й Московский фестиваль прессы. В этот раз в празднике поучаствовала и наша газета.

Как шарахнем! Или он думает в бомбоубежище укрыться?

Отмахав тысячу вёрст, он не мог ждать последнего шага, каких-то пятьдесят-шестьдесят километров.

И не пить было нельзя, нельзя было подняться и уйти, хлеба не откушав.

Контроллер воды Volum TDS

– Не надо нам никаких денег. Мы просто помочь.

Но что посёлок, что дома его.

Этот год для ярмарки особенный. ММКВЯ отмечает двойной юбилей: сорокалетие с момента проведения первой выставки и тридцатую по счету книжную ярмарку.

Сутки на всякий случай, в запас.

И посидели они, пива выпили. Славно посидели, поговорили.

Копал, сажал, чистил курятник, красил бак, возился с насосом или просто сидел, покуривая и поглядывая по сторонам. Малые домики стояли вокруг, низкие заборы, голые дерева, и потому просторно так было, далеко виделось и слышалось всё: шалый воробьиный крик, сорочье стрекотание, мерный голос пёстрого красавца удода, людской говор.

Разве мало?

Молодой моряк повёз их в цирк. Двух ребятишек. Как это случилось. Забыто.

А по совести, ведь он немного и соврал. Работал он сварщиком, работал много, газами да гарью дышал день-деньской.

Всё было готово.

Ему нужно было, чтобы Дон вскрылся, и лёд пронесло, и немного потеплело.

Горит – значит рано. А не горит – самое время. Подметёшь хорошенько под и на капустные листья выкладаешь.

И теперь ночью можно было тронуть рукой шёлковые, ласковые, как ребячьи волосы, пряди кленового цвета.

В последнее время наш главный «патриот» российского правительства – вице-премьер по оборонной промышленности Дмитрий Рогозин проявил себя с нелучшей стороны сразу в нескольких моментах. Об одном из них наша газета писала на прошлой неделе.

А лесничество, что ж. Там ведь тоже нелегко. И какой-нибудь человек, лесник, может, тоже мечтает о чём-то другом.

Будет ещё время выспаться, будет.

И всё получилось хорошо. Тётке Варе он рассказал о трудной работе, о болезнях, о врачах, которые прописали свежий воздух.

Вот за что тебе такая счастья? – перекинулась она к тётке Варе. – Такого человека тебе бог подослал, золотого. Ты погляди откель, из каких краёв едет.

А рядом, за дощатым штакетным забором, копала землю старая женщина. В тёплом платке, в сером ватнике.

И он твёрдо знал, что каждый год будет приезжать сюда, пока не помрёт тётка Варя. А уж помрёт, тогда незачем.

На воле было хорошо. Рассеянный свет вечерний, тепло, покой. Старые женщины садились на скамейку, и начинался разговор.

Много она желала хорошего. Потом уходила. За нею и тётка Варя.

А дальше всё шло как по писаному.

Он стоял у ворот, не решаясь уйти дальше. Ведь в растворённом доме тётка Варя спала.

Не хотелось спать. Прошедший день, только что прожитый, уже казался далёкой сказкой.

Тётка Варя сначала поверить не могла, потом суматошилась да благодарила. И, конечно, собрала на стол. Чем она могла угостить?

Когда учился Григорий в ФЗО и на заводе первую практику проходил, то контролёр тётя Катя пирожками его кормила каждый день. Серые, печёные, с капустой. Он утром лишь глаза открывал – радовался: «Пирожки тётя Катя принесёт. » На завод спешил и знал: «Пирожки тётя Катя. »

Как рассказать.

– Ты, може, хочешь, чтобы она тебе дом отказала после смерти? Так у неё дочка есть да племянница.

С дядей Сашей поговорили, и он пошёл проводить их за двор. Закурили на дорожку, за воротами. А Григории всё глядел на старуху. Теперь она была далеко, в огороде.

Щебет ласточек. Их высокий, стремительный лёт. Как давно он не видел ласточек!

Поезд уходил из Москвы к вечеру, с Казанского вокзала. Летели мимо знакомые платформы Подмосковья. А утром за окнами лежала уже иная земля, весенняя. Весенний ветер летел над чёрной пашней. Оглашенно орали грачи в станционных скверах.

И сам Григорий за эту неделю здоровел, лицо и руки покрывались загаром, веселее он глядел. И жена радовалась, потому что здоровьем её мужик похвастать не мог.

Старик посмеивался, выказывая единственный тёмный зуб, шутливую гордость свою: «Кто как, а и у нас есть чем кусать».

В неё он забирал жену свою – другой не надо – и детей. Но часто менял работу. Хотелось ему агрономом стать. или лесником. Нет, не одиноко жить, а с людьми, но работать в лесу, руками, на свежем воздухе.

Григорию всё было интересно: как дрожжи варили на хмелинах, как опару готовили. Как ставили тесто для пшеничного, для ржаного. Видя его интерес, тётка Варя говорила с улыбкой:

– Одна. Мужик помер. Дочка была.

На должность заместителя директора по развитию пришла небезызвестная для читателей "ЛР" 26-летняя госпожа К.Д. Трубинова.

Но родных не было. А может, и были, да потерялись в войне!

И нынче было, как всегда. Постояли, тётка Варя всплакнула, Григорий курил.

Как рассказать. И какими прекрасными были счастливые дни.

Немного новостей, а потом долгие рассказы о прошлом, о былом. Далёкое детство, давно умершие матери, ушедшие дети, война и беды, малые радости.

В Музее Великой Отечественной войны 1941-1945 гг. на Поклонной горе после кончины В.И. Заборовского произошли кадровые изменения в руководстве.

На крылечке чемодан поставил и закурил.

Была тётка Маня тоже стара, поговорить любила, поплакать, пожаловаться, деда поругать, поучить соседей уму-разуму – в общем, жила – не скучала и другим скучать не давала.

И сейчас, в вагоне, когда поезд подходил к Волгограду, Григорий начинал волноваться. Он боялся опоздать. И потом, на автовокзале, нервничал: ему быстрее хотелось уехать, а не ждать здесь. Билетов на ближайший автобус не было, и он упросил шофёра и ехал стоя.

Может, виною тому было его собственное сиротство. Горькие дни. Сейчас, издалека, та жизнь казалась Григорию уж не такой и тяжкой.

Заводские друзья всегда расспрашивали о весенней рыбалке на Дону. И он рассказывал про Дон, про рыбацкие удачи. Правды он никому не говорил. Даже жене.

Любила она поплакать. А может, дело не в этом, просто – старость. Она смерти боялась.

В детдом он попал мальчонкой и, конечно, ничего не помнил. Какая уж родня.

Об этом рассказывали по заводу.

Он иногда мечтал, в молодости, конечно, больше, но и сейчас мечтал, а вернее придумывал себе какую-то родню. И представлял, как он едет туда, подарки берёт, приезжает. И какая радость: ведь столько не виделись, разговоров сколько. Очень ему хотелось в гости приехать, к родным.

Не то чтобы он не верил ей. Но как рассказать.

Я ими хату обклеивала.

И опять стоит, жадно хватая ртом воздух. Глядеть на неё было нехорошо.

И, считай, за два часа землю вскопали и посадили картошку, пять вёдер.

Хотя и жаль. Но когда это будет.

– Будет, тётя Варя, слёзы-то лить. – успокаивал её Григорий.

Но всегда тишина вокруг лежала, покой. Собака забрешет, кто-то засмеётся молодо, чей-то говор невнятный – и всё.

– Пошли, Гриша, в хату, – сказала хозяйка. – Прямо как ждала тебя. Щей нынче хороших наварила, со свининой.

Дверь была заперта на щеколду, значит, хозяйка во дворе. Григорий сел на крыльцо и курил, ожидая.

Каждый день происходит много событий, особенно в сакральном 2017-м. Паводки, наводнения, землетрясения, аномальная жара, автокатастрофы с обилием трупов, пожары, теракты . Но ЗНАКОВЫХ для России 10 августа 2017 г. случилось три.