У ворот монастыря беседовали два молодых бородача,  когда мы капотом остановились прямо перед ними. Один бородач направился к нам и русский байкер Лёха Вайц, опустив стекло,  сказал, что мы к отцу игумену, на что тот молвил:

- Отец Августин сейчас занят беседой.  Пойду, доложу.

- Скажи, что приехал Алексей Вайц с друзьями -  вдогонку крикнул Лёша, а я вышел размяться и оглядывал монастырь, который состоял из недавно построенного пятиглавого белого храма с колокольней. Золото маковок сверкало на морозном солнце, за храмом был видел красный двухэтажный корпус, где располагалась детская православная гимназия, да музей монастыря, справа – старый белый корпус, тоже в два этажа, причём из одного окна нижнего равномерно вылетали кирпичи в груду строительного мусора.

            Вестник воротился и доложил, что о. игумен рад приезду, велит нас разместить и примет после, а пока следует поставить обе наши машины на территории и следовать в братский корпус.

            Снег скрипел под ногами, когда мы подошли к железной двери корпуса, того, белого, что справа и откуда летели кирпичи. Внутри пахло сыростью ремонта и штукатурки, весь первый этаж являл собой раздрай полной реконструкции в разгаре, в воздухе стояла строительная пыль, а лестница на второй этаж привела нас в братские жилые покои, состоящие из коридора  и келий   по обе стороны, причем на дверях некоторых  была прилеплена бумажка с молитвой: «Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе Сыне Божий помилуй нас". Я знал, что эту молитву, постучав, произносят перед кельей монаха, на что он должен ответствовать «аминь», как разрешение войти. По коридору справа располагалась трапезная с широким проемом вместо двери. Там находились два стола со скамьями, шкафы и стол с электрической плиткой и чайниками, а сама кухня – маленькая комнатка  - была в трапезной справа.

            Видно было, что быт не совсем устроенный, какой бывает в мужских общежитиях, где  народ, как известно, не великое значение придает строгому порядку и внешнему благолепию. Однако же и  беспорядка заметного тоже не было, всё бедно и просто, с налётом небольшого пофигизма к внешности.

            Прямо напротив  трапезной была дверь с надписью «молельная», куда нас и направили. Внутри я увидел комнату в три окна с тремя же кроватями. Четвёртую, по числу прибывших, нам вскоре внесли наши заботливые устроители. На окне возле своей койки я увидал табличку со следующим изречением:

«Побеждать самого себя первая и лучшая из всех побед, а быть побеждённым самим собой всего хуже и позорнее».

Не знаю, как Платон попал в обитель, но я поставил его афоризм на подоконник и часто перечитывал во всё время пребывания в монастыре.

 

В коридоре и в трапезной  ходил и сидел за столом  народ мужеского пола, разного возраста и вида. Были совсем молодые ребята, безусые и румяные, тут же прихлебывал чай бывалый работяга с жилистыми пятернями, два молчаливых бородача лет тридцати, да кроткого выражения дьякон в подряснике. На кухне озабоченно хозяйничал интеллигентного вида молодой человек в очках. Когда я сунул туда нос, он держал в руках большой пакет с сырой рыбой и говорил:

- Ну, вот куда шесть кило накупили, куда? Говорил я. Завтра ж нельзя уже ничего, а сегодня вряд ли съедят (разговор шел вечером  прощеного воскресенья).

Подошедший с коридора кот с хвостом вверх явно был особого мнения об этой проблеме, на что я и указал.

-  Поперёк треснет - ответил молодой человек – ничего, сейчас быстро зажарю, ртов много, вы вот не ужинали ещё…

Меж тем нам принесли бельё, чем расстарался участливый бородатый Александр, который перед тем крепко обнялся с Вайцем, с которым имел теплые дружеские отношения.  Он же велел нам отдыхать, пригласил на чай и ужин и мы стали обустраиваться, привнеся ещё более духа мужского общежития в общее пространство.

 

Так началось наше пребывание в Фёдоровском монастыре, что в городе Городце Нижегородской губернии, на берегу реки Волги. Сам город  древнее Москвы, имея своим общим основателем  князя Юрия Долгорукого, а обитель возрастом почти ровесник городу (1151). Любознательных я отсылаю к исторической литературе, сам лишь ограничусь немногим, в том числе, что в монастыре в 1263-м году скончался, приняв схиму, святой благоверный князь Александр Невский. На веку обители было много славных дат и имён, что не помешало лихой советской власти срыть его до основания («мы старый мир разроем до основанья…»). Коммунистической стройке не хватало кирпичей -  ей всегда много чего не хватало для созидания.  В результате к началу 21-го века от всего ансамбля монастыря остался лишь один корпус, тот самый, в котором мы  обустроились и где шел капитальный ремонт и в левой части и в правой, лишь средняя его треть была полностью жилой и там расположились покои отца наместника.

Что касается храма, то он был освещен Святейшем Патриархом Кириллом в сентябре прошлого, 2009-го года, так что, по сути, жизнь обители только-только начиналась, в нём и монахов ещё нет, весь клир состоит из самого о. Августина, алтарника Иринея, да дьякона Александра. Все прочие насельники – миряне, которые, числом двенадцати, все в монастыре недавно и пришли к его вратам дорогами разными, почти все – через тернии и пагубы,  у каждого за плечами своя жизнь и причины к попытке её изменить. Выйдут из них монахи или нет – это дело будущего и одному Богу ведомое. Так что мы приехали сюда и оказались в самом начале, в первых шагах обустройства и налаживания внешности и содержания жизни в обители и тем важнее для меня было наблюдение за этим началом.

 

 

Вечером в храме, к удивлению моему, было народу человек двести, и это при том, что рядом, через сквер,  жил своей жизнью храм Архистратига Михаила, а у о. игумена было не более трех месяцев для собирания паствы. Позже я понял причину многолюдности, а сейчас только обратил внимание на детей, которые в немалом числе сновали по храму, где чувствовали себя привычно. Один маломерный шкет с ушами сидел за столиком у стены и с сопением разрисовывал бумажки для поминальных записочек, перемарывая их в большом количестве, благодаря скорости графики. Проходивший мимо отец Августин с кадилом (шла служба) только погладил его по макушке, на что тот никак не отозвался, продолжая свои занятия.

Юные отроковицы тростиночки в платочках легко взбежали по лестнице на хоры где пели голосами ангельскими, как им и полагалось по чину. Среди прихожан, помимо вечных старушек, было довольно молодых женщин и мужчин, и видно было, что они не случайные гости в храме,  в положенных местах службы все дружно становились на колени, что мне давалось с большим трудом по отсутствию привычки и склонности к утренней гимнастике. Батюшка служил - как вам сказать – хорошо служил, без суеты, с любовью к делу и основанием, иногда только подсказывая отдельные моменты помогавшим ему, да однажды, когда на хорах вдруг затянули, обернулся вверх и громко сказал «я пою», после чего там  осеклись. Видно было, что и служба только налаживается, как и вся жизнь в обители.

По окончании о. Августин собрал вокруг себя народ и стал говорить проповедь. Тут я понял причину тяготения к нему – он говорил  живыми словами, порой темпераментно, с чувством. Он разговаривал с простыми людьми просто, обращаясь к каждому с убеждением, которое не всякому дано. Каждый пример из Писания он переводил в практику повседневной жизни, понятную и зримую. Мне, правда, подумалось, что продолжительность его слова  была длиннее необходимого, что косвенно признал и сам батюшка, закончив такими словами:

- Простите мне моё многословие, это только оттого, что я всех вас очень люблю и никак не   хочу с вами расставаться.

После протестующего гула все выстроились в очередь приложиться к поставленным тут же иконам, причём женщины пропускали мужчин вперёд по старинному церковному обычаю, забытому нынче в больших городах. Между иконами на дощечке лежал и терновый венец, и я никак не мог сообразить, как же его целовать, да в спешке ткнулся губами в шип, но без уязвления. Поглядев затем назад, я увидел, что остальные прикладывались не к венцу, а к доске, на которой он лежал.

Меж тем батюшка объявил, что со следующего утра (чистый понедельник) в храме в 6 утра будет служиться братский молебен, впервые в новой истории монастыря.

- И будет служиться теперь каждый день, пока я тут – твёрдо сказал о. Августин. Благословляя крестом подходивших к нему, он у всех просил прощения, глядя  кротко и тепло.

К прихожанам и братии о. Августин вообще относился с пониманием их слабостей. Это снисхождение батюшки проявлялось в разных случаях. Как-то на проповеди он увещевал читать утреннее и вечернее правила, присовокупив следующее:

- Если по немощи какой стоять тяжело, сядьте, лучше сидя думать о Боге, чем стоя – о ногах.

В другой раз с кухни его спросили, кормить ли в понедельник, в который, по уставу, вкушать ничего не полагается.

- Кормить – решительно отвечал батюшка – они еще неопытные, им строгости рано, все же работают, работающих – кормить. Только сухоядением, никакого масла.  Компоты, хлеб, салат какой порезать, каши давайте. Только – тут он поднял палец – каши чтоб разные!

Тут же он объявил, что сейчас будет исповедовать желающих и особо приказал нам задержаться, подозвав меня первого. Я, само собой, струхнул, но батюшка исповедовал так по-отечески, явив столько понимания жизни и доброты вместе с мудрой твёрдостью,   что я понял -  этот суровый  проповедник к живому человеку сострадателен  настолько, насколько непримирим к греху.

 

 

            Сквозь сон трезвонит колокольчик в коридоре и гудит  протяжный голос Иринея:

- Братия!   На молитву!

Наша келья не шевелится, молодежь из христофоровцев сном владеет солдатским, им алтарник не чин, меньше генерала их не поднять.

Генерал для них один – байкер Лёха, который сам еще недвижим и только сомнамбулически молвит:

- Пять минут…

Я подымаюсь и по привычке начинаю силиться сообразить, что я и где и как надобно теперь  жить и в какой последовательности. Выстроив её, я выхожу в коридор, где уже маячат в полутьме фигуры братии, примерно в таком же состоянии, как я. Кот на диване лежит всеми лапами кверху, изогнувшись в блаженной позе человека, которому ни в какой храм на службу не идти. Воротившись с умывания, застаю в нашей келье тишину, но вот Лёша вдруг спокойным голосом говорит:

- Подъём – и сам садится на койке.

Молодые христофоровцы тут же, как ваньки-встаньки, оказываются на ногах, хотя только что лежали как два ленина в мавзолее. Голос у Вайца хоть и спокойный, но противоречить ему в голову не приходит.

 

            Снег скрипит, в небе рассыпаны звёзды, спит город Городец. В храме почти полный мрак, только от лампы, освещающий подставку с книжкой, идет слабый свет.   Отец Августин уже тут, стоит и готовится читать, Ириней справа от него,  дьякон Александр – слева. Братия почти в полном составе тут же, возле меня мужичок разливает окрест густопсовый дух – видать, вечор  сильно  отметил отдание масленицы где-то в городе.

            Батюшка после каждой молитвы что-то разъясняет братьям. Видя, что все стоят, добавляет:

- Кто хочет, может кланяться коленно…

 После Утреннего правила он объявил, что сейчас будет молебен и тут опять вразумил стоявших о его смысле и значении. Очевидно, служба для него была еще и обучением насельников, для многих из которых (если не для всех) таковое было необходимо.

            Я уже говорил, что насельники – и молодые ребята и в годах – большей частью самый простой народ, у каждого своя тропа привела в этот полутёмный храм, я их историй не знаю, но какие-то отрывки дают порой представление. Один из братьев как-то сказал мне:

- Так дошёл – в петлю залез. Реально. Бог уберёг, вот сюда привёл.

Но это край, хотя кто знает, какие петли порой стягиваются в душе человека. Многие ещё не оставили привычек, против которых о. Августин особо ополчается, к примеру – курение.

            На исповеди батюшка спросил, курю ли. Услыхав ответ, он даже с отчаяньем сказал:

- Ну, зачем, зачем?! 

            Не победив себя, вечером я вышел к воротам, около которых только и можно подымить и приблизился к тёмной фигуре, которая при моём появлении рассыпала искры в рукаве. И только приглядевшись, парень облегчённо сказал:

- Ох, думал, засыпался.

Я сам закурил, оглянувшись на всяк случай. Мы разговорились и он сказал:

- Если б кто сказал полгода назад, что окажусь в монастыре с лопатой – в физию дал бы. А сейчас скажу сам – и слава Богу! Слава Богу!

            Впрочем, некоторые из братьев как-то особо смиренны. Один –  иконописный красавец, тихий и  благожелательный ко всему,   показался мне готовым кандидатом в монахи, что, может, уже и так. Иные  ещё и сами не знают завтрашнего пути, живут сегодня трудами да молитвой (что, замечу, и надобно всем нам), иные порой ещё явно на две стороны глядят.

Зайдя как-то в трапезную, увидал одного брата, который пил компот, заедая шоколадкой. В ответ на мой взгляд (совсем, впрочем, без укора), он с вызовом сказал:

- Я мирской человек, мне можно!

Да на здоровье. Мне показалось, что эта шоколадка была ему как символ, мол, на воле я, не схомутали ещё.

Это нормально, не может человек вот так сразу (брат этот здесь всего два месяца) отринуть себя от мира, долго ещё будет маятник колебаться и невесть, где остановится.

Но и мир обители в душу входит,  незаметно, порой через мелочи, через какие-то малые детали. Но из этих-то мелочей и складывается новое зрение, новое видение всего.

Заметил, что братья всё время что-то напевают под нос, не пойму, что за песенки. Прислушался, идет бородач и бубнит: «…и благослови достояние Твоё…»,    другой, скобля стену мастерком, припевает: «.. и на супротивные даруя…». Вот так молитва Животворящему Кресту тихо живёт в обители повсеместно.

За ужином, если кто входит, запозднившись в трудах, ни от кого не услышишь никакого «приятного аппетита», а только – «ангела за трапезой!» (Как звучит! Искренно советую читателю перенять).

Вечером, после ужина вся братия вдруг засобирались обратно в храм. На мой вопрос «зачем?», о. дьякон сказал:

- На вечернее правило.

- Так ведь батюшка благословил в трапезной читать!

- Оно так, но в храме атмосфера другая... молитвенная.

Вот так – уже и в сон нестерпимо тянет после длинного дня, но  - «атмосфера  молитвенная». Ребята зашаркали к выходу, а меня же лень на сей подвиг не подвигла и я прочёл правило келейно.

Конечно, не всё сознание братии к молитве повёрнуто.

По окончании молебна батюшка говорил проповедь о повреждении человека. Говорил ярко, с примерами из нашей жизни. Тут же слева два брата о чем-то начали перешёптываться. О. Августин живо повернулся к ним:

- Вот оно повреждение. Вот оно – и глядя на умолкнувших, добавил – Очень здесь хорошо проявляется.

Тут же батюшка сказал о некоем насельнике, который вот недавно собрал вещи да и был таков, покинул монастырь.

- Я не мешал, пожалуйста, или с Богом. Только что с ним потом будет? Так и будет   маяться да мыкаться. Повреждение тяжкое!

Кстати, батюшка определил повреждение и здешнему коту, который де ни мышей, ни крыс, которых в подвале полно, не довит, а всё ждет, когда ему рыбы дадут. Каков человек, такова и тварь его домашняя.

           

            Однако в монастыре не всё же молиться, трудиться надобно. Юных наших христофоровцев определили на строительные работы, Вайц, согласно должности, отправился на встречу с местными властями, с которыми имел особые отношения, меня же, как убогого, отправили на кухню. Там я поступил в распоряжение хваткой и румяной поварихи Лены, которая поставила передо мной немалое ведро картошки с горкой, таз с водой и корзину для мусора. В подобных количествах картошку я чистил тридцать три года назад, в археологической партии и оттого приуныл. Тоскливо я взял одну, почистил – в ведре не убавилось. Ещё одну – тот же эффект. Вздохнув, я увлёкся мыслями, а когда очнулся, увидел, что дочищаю последнюю бульбу. Прошло меньше сорока минут, хотя я положил себе заранее  часа два. Изумившись, я сказал, Лене, что сам не знаю как ошкерил ведро чуть не за полчаса.

- Бог помог – сказала она – тут у нас Бог всем помогает.

И в словах её не было гиперболы, простой житейский факт, не более.

            Замечу, был час дня чистого понедельника, а у меня с полшестого утра во рту кроме частицы просфорки и полстакана воды, ничего не было.

- Простую воду не пейте – назидала нас Лена – пейте вот эту в графине, она крещенская.  Крещенская вода сильная, с ней от работы не устанете.

            Я положил себе в этот день еды не вкушать и, правду сказать, особых усилий мне это не стоило – как-то не хотелось и всё.  Потому я без особого волнения пропустил обед, состоящий из постного борща и гречневой каши. И то и другое я ел на следующей день и поразился, до чего вкусен борщ. Я спросил о секрете Лену, на что она только рассмеялась:

-  Да что там есть, ничего там нет. Свекла, на капуста, да специй немного кинула. А он у нас всегда вкусный получается. Бог помогает.

 

Короче, без еды я продержался чуть более суток и протянул бы и более, но тут о. Августин на проповеди вдруг заговорил о грехе объядения и желании вкусно поесть.  Как всегда, он приводил примеры из жизни и, в частности, заговорил об одном грешнике, который очень любил нежную сёмгу, а другой ещё что-то, а третий…

            И чем более батюшка стращал паству описанием разных сторон опасного явления, тем более я чувствовал к оному явлению влечение. По окончании проповеди, финал которой я воспринял особо оживленно, я тотчас оказался на кухне, где потребил три вареных картофелины с квашеной капусткой, соленый огурец и ломоть чёрного хлеба -  всё из даров прихожан, которыми, кстати, в основном, братия и кормится.

            Каждый день на кухню приносят корзину подношений из храма, где преобладают хлеб, да крупы – горожане сами особо не разносольничают.

- Это что за лук такой дохлый? – спросил я, когда мне дали миску мелкого рахитичного репчатого лука для очистки.

- Что подают – вздохнула Лена – бывает ещё хуже, это тебе повезло ещё.

- А нельзя бумажку вывешивать – что нужно, в каком количестве и какого качества?

- Хорошо бы, да нельзя, что подадут, тем и рады.

Из хозяйственных денег покупают томатный соус, горчицу, специи, что позволяет хоть как скрасить более чем сдержанный стол трапезной.   При мне Лена сотворила грибной соус, очень вкусный, с которым картошка стала вполне изысканным блюдом. Вдобавок она всё никак не отходила от большой кастрюли, всё помешивая там какое-то серое варево. Я сунул туда нос и полюбопытствовал.

- Это овсяный кисель будет – сказала она. - хлопот с ним, постоянно мешать надо, не отойдешь, вмиг пригорит.

При этом она одной рукой мешала, а другой всё норовила делать иные кухонные дела.            Я усомнился, что овсяный кисель видное блюдо и жестоко ошибся. Вечером следующего дня в мисках на столе стояло что-то вроде желе с тёмной жижицей по краям. Я хлебнул и услыхал нежный карамельный вкус желе, со сладкой подливкой, оттенка очень приятного и оригинального. Оказалось, этот кисель известное блюдо местной кухни и я бы рекомендовал его в лучшие московские рестораны – там ему вполне место.

 

            Неугомонный байкер Лёха Вайц принес известие, что я читаю лекцию городской администрации и насельникам монастыря в монастыре же, в помещении гимназии. Тема - «Взаимоотношения государства и Церкви в современных условиях». Следует сказать, что летом прошлого года Лёха в составе мото клуба «Ночные волки» организовал паломнический мото поход с иконой св. бл. Князя Александра Невского  сначала в Питер, где икону освятили на раке святого, а потом колонна байкеров, с заездом в разные города, привезли икону в Городец и передали в дар монастырю. По сему случаю в городе был большой праздник – я представляю, какого рёва в тихом Городце наделали  байкеры в кожаных доспехах, каждый – косая сажень в плечах, молчаливые и значительные.

            Оттого, собственно, нас и приняли здесь с особым благожеланием и на лекцию притекла толпа местных чиновников, не считая монастырского люда. Я  оглядывая зал, подумал, что если б мне кто сказал лет двадцать назад, что я буду читать в монастыре местным властям лекцию на такую тему, я б долго  дивился повреждению психики фантазёра. Оттого глаголил я  с воодушевлением. В середине,  по лекторской своей привычке, я присел на стол. Батюшка, сидевший на первом ряду, тут же сделал мне такие страшные глаза, что я тотчас вскочил, но он еще какое-то время качал головой и вздыхал. Когда же я иссяк, он встал и добавил много дельного от себя, а когда зал расходился, участливо спросил, не обидел ли он меня чем, хотя в своём слове сказал обо мне, что я «замечательный, замечательный человек!».

 

 

 

            Канон Андрея Критского.

«На Великом повечерии Понедельника, Вторника, Среды и Четверга первой седмицы Великого поста поется и читается по частям, а на утрене Четверга пятой седмицы того же поста в полном составе Великий покаянный, или как его еще называют, умилительный канон. Он читается за великопостным богослужением в храмах вот уже почти 1200 лет и воспринимается верующими также, как и тогда, когда был написан преподобным песнотворцем. "Мистагог покаяния", т. е. тот, кто заботливо учит, открывает тайны покаяния, - так называет святого Андрея, составившего сей канон, Православная Церковь

Великий канон состоит из 250 тропарей, и великим именуется не только по необычно большому числу стихов, но и по внутреннему достоинству, по высоте мыслей и силе их выражения. В нем мы созерцаем события, описанные Священным Писанием Ветхого и Нового Завета, в духовном свете. В тропарях канона, персонажи священной истории, то представляют нам высокие образцы святой жизни, то, примерами своего глубокого падения, побуждают нас к строгому трезвению. Ум человека, слушающего сей канон, видит в нем высокие духовные истины, осуществленные в жизни ветхозаветных патриархов, судей, царей и пророков, поучается им в евангельских притчах, а сердце, жаждущее спасения, то поражается глубокой скорбью о грехах, то восторгается стойким упованием на Бога, всегда готового принять грешника» (.http://www.xxc.ru/orthodox/pastor/v_kanon/).

 

Я привожу этот отрывок потому что лучше сказать не умею. От себя же скажу, что канон это принес мне много и неудобств и радостей. Неудобства начались с того, что по чтению канона надобно становиться на колени с частотой порой до двух раз в минуту. Моя поясничная грыжа тут же напомнила о себе, и я являл, наверное, жалкое зрелище, когда раскорякой вставал на колени, а после, ещё более нелепой раскорякой силился воздвигнуться.

С завистью и уважением глядел я на старух, которые резво бухались ниц и бодро затем выпрямлялись. Несколько женщин как встали на колени, так и стояли так по полчаса. Мои же коленные чашечки раскалывались после минуты стояния.

Но голь на выдумки хитра.   Я всё поглядывал на балкон, и, испросив разрешения о. Александра (дьякона), полез туда и встал возле перил. Как все на колени, упираюсь в перила и потихоньку опускаюсь. Как наверх, упираюсь в него же  и -  встал. Так я вошел в ритм, лишь немного уступая в резвости 80-ти летним старушкам. Нагрузка со спины, таким образом, снималась, что позволило более сосредоточиться на молитве, чем на телодвижениях.

Тем не менее, к концу второго дня болели и ноги и колени, но вот что случилось потом. Когда я вернулся в Москву, то на следующий день утром встал таким свежим и бодрым, таким окрылённым и радостным новому дню, каким себя давно не помнил. В храм шел, даже как-то пританцовывая внутренне, а спина, которая последние месяцы всё свербила, тут и совсем забыла о себе напомнить.  А и был-то я в монастыре менее недели. Это как же освежается душа человека, который, к примеру, там две недели проведёт? А месяц? И как же укрепляется тело упражнениями молитвенными и трудовыми! И согласуется крепость тела с радостью души и чувствует себя человек, будто сбросил половину прожитых лет – как раз неправедно потраченных.

 

 

            Несколько лет назад мы с моим другом были на Афоне, в Свято-Пантелеймоновом монастыре (записки «Афонские будни»). Конечно, масштабы те и здешние несопоставимы. Наш Пантелеймонов – могучий корабль Христов, путь его начался давно и уверенно идет он праведным путём среди бушующего мира. И старцы там духоносные, и братия опытная, числом более полусотни воинов, и рабочих там  много и строительство восстановления там громадное и жизнь молитвенная не в пример могучее и твёрже.

            Но именно после паломничества на Афон очень надобно посетить отечественные монастыри, пусть пока бедные и слабые внешне, в которых жизнь общежительская только начинается, но где уже всё громче звучит братская молитва.  Где, кажется, ничего не осталось после полного разорения и долгих лет запустения. Но где вдруг, как чудо, начинается новая духовная жизнь, куда вдруг приходят самые обычные мирские люди, ещё вчера и не помышлявшие о том, куда их завтра приведёт за руку Господь. Где дивным образом начинает меняться для них мир и сердце вдруг поворачиваются ко Христу.

            И вдруг оказывается, что монастырь этот – животворящий ключ, который лишь на время ушел под землю от нечистых глаз и тут снова забил струй чистой  и звонкой.

             Конечно, ох как всё непросто в этом усилии возрождения. Много и искушений и напастей впереди, и конечно – необходим монастырю такой наставник, как отец Августин – открытый, прямодушный, искренно любящий дело, на которое поставлен и людей, которых собирает вокруг себя своим духовным теплом и живым сострадательным и наставляющим словом.

           

            На обратной дороге мы с Лёшей Вайцем заехали на источник Никола ключ, что недалеко от Городца и совершили троекратное погружение в купальне. На морозе тело загорелось и дышать стало легко и радостно. Право же, именно таким источником святой и живой веры начинает свою новую жизнь Фёдоровский монастырь в городе Городец, что стоит на реке Волге.

 

 

Михаил Тарусин

Февраль 2010