«Вести дневники на войне категорически запретить!»

Маршал Советского Союза Андрей Иванович Еременко. Фото: РИА Новости

Гузель Агишева

 

Статья

 

 

из номера 062 за 08 Мая 2013г.

 

На фоне того запрета только что вышедшие в свет «Дневники, записки, воспоминания. 1939-1946» маршала Андрея Еременко выглядят абсолютной сенсацией

Вышла в свет книга Маршала Советского Союза А.И. Еременко «Дневники, записки, воспоминания. 1939-1946». Для сведущей публики, которая книги еще не видела, это выглядит сенсацией — еще бы, ведь вести дневниковые записи в годы Великой Отечественной начсоставу Красной армии было запрещено категорически! В отличие от вермахта, где такого рода творчество, наоборот, поощрялось: они-то думали, что победа у них в кармане, вот и живописали все — от рядовых до генералов. Оттого их столько на полках пылится, переводных дневниковых записей наших бывших врагов. Стоит ли говорить, что тираж «Дневников» маршала был тут же с прилавков сметен. И немедленно прочитан. И сразу же появились вопросы. Вернее, один, но главный: а дневники ли это? С ним я и пришла к доктору исторических наук, главному научному сотруднику Института российской истории РАН Юрию Николаевичу Жукову.

— Сегодня история сродни футболу: все в ней разбираются. С легкостью необыкновенной судят о прошлом, а наиболее наглые объявляют себя историками и пишут о нем. На этой волне развлекаются и зарабатывают издатели: то фальшивые дневники Берии выпустят, то подложные дневники Власика. На каждый такой роток не накинешь платок, не крикнешь: не верьте, это фальшивка, компиляция, это ушлые «писатели» надергали чего-то отовсюду и склепали «дневник».

— Зачем это им?

— Ну как же! Подлинный дневник — наиболее ценный исторический источник. Автор записывает в него сегодня, не зная, что будет завтра и уж тем более через год. И для кого бы он ни писал — для себя, для близких, для потомков, для начальства, — все равно это исключительно сегодняшний взгляд. Потому-то слово «дневник» так привлекательно. Особенно для наших ветеранов, которые уже нахлебались мемуаров. В начале 1960-х пошли первые мемуары советских военачальников, за каждого с его слов написанных журналистами. Каждый излагал свою версию и войны в целом, и сражений, боев. Они не врали, а просто рассказывали о том, что лично видели и как это понимали. Но когда таких томиков накопилось два десятка, читатель уже не мог понять, как оно было на самом деле. И тогда при «Воениздате» создали комиссию, чтобы их «причесать», снять разногласия.

Записки на ходу, приказы из сейфа и мысли на госпитальной койке

— Но так было в тех случаях, когда военачальники сами участвовали в процессе. Совсем иначе — с мемуарами Жукова. Я сам видел, как директор издательства АПН Вадим Комолов писал мемуары маршала — на основе материалов, получаемых им: из Министерства обороны. Там готовили ему военные характеристики событий, а он переводил все это в более или менее литературный текст. И давал Жукову. Георгий Константинович читал это, иногда говорил: «Помню, в тот день лил страшный дождь, мой джип застрял...» — и в мемуарах появлялся некий «оживляж». Но сам Жуков никогда свои мемуары не писал.

— Но поскольку он их все же читал, откровенных-то несуразностей быть не могло?

— Ну вот вам одна: как это через много лет после смерти Жукова появляются все новые добавления к этим мемуарам! Но то мемуары. Дневники-то гораздо ценнее любых мемуаров, которые пишутся спустя много лет и «причесываются» так, что истины не найти. Классический пример: сын Хрущева, сидя в США, подготовил к печати аж четыре тома отцовских мемуаров. И там вы не найдете ни слова о том, как в декаб-ре 1953 года по настоянию Никиты Сергеевича для него создали новую должность — председатель бюро Совмина по сельскому хозяйству, он же — зампредседателя Совета министров СССР. Это позволило Хрущеву заняться целиной, его проектом, который, как известно, привел к катастрофе уже через год. Но о том, что именно он персонально в ответе за провал аграрной политики страны, Хрущев никогда и нигде не писал...

На этом мутном фоне появление книги, озаглавленной «Дневники:», пробуждает у человека надежду узнать-таки правду. В науке истории есть такая вспомогательная дисциплина — источниковедение. Так вот, любой источниковед-профессионал, прочтя дневники Еременко, сразу поймет, что это конгломерат его материалов. Механическое соединение разнородных элементов. В данном случае — разнородных по времени записей. Что такое его настоящие дневники? Например, на стр. 136: «Приехал из Мартыновки в Зимовники, подготовился к отъезду в Цхалтубо. :Рано утром отправился в длинный путь: Зимовники — Моздок». Еременко отмечает в дневнике, где он находится, и иногда — с кем встретился, если эта встреча имела серьезное значение. Дальше этого выходить он не мог, ведь ведение дневников во время войны было запрещено.

— Абсолютно всем? И указ такой был?

— Всем без исключения. Было негласное, но категорическое постановление главкома. Почему? Потому что автор дневника мог записать в него то, что составляет предмет военной тайны. А если он в плен попадет, как это было со многими нашими генералами в начале войны?

— А когда появился этот запрет?

— В самом начале войны, как только началось отступление. Поэтому офицеры, которых во время войны называли «начсостав» — младший, средний, старший, то есть до генералов, — вообще не имели права вести какие-либо записи. Но генералам требовались кое-какие записи: раньше были перекидные календари, и человек использовал их в качестве ежедневника — для пометок, не раскрывающих сути событий. Мы легко можем установить, что в книге Еременко действительно есть изначальный слой подлинных его записей. Предельно кратких. Голову даю на отсечение, что всю войну Еременко вел записи исключительно такого характера — в две-три фразы.

Обратимся теперь к его автобиографии, она дана в конце книги: там он прямо пишет, что три раза лежал в госпитале, ему было скучно, и вот он стал писать воспоминания, готовить материал для будущих мемуаров. Только в госпитале, пользуясь дневниковыми записями, которые помогали ориентироваться во времени, плюс штабными документами, которые на фронте он хранил в штабном сейфе, а когда покидал фронт, прихватывал с собой экземпляр. Они уже не представляли ценности, это прошлое, на это уже никто не обращал внимания, потому что человек находился в тылу, далеко от фронта. Согласитесь, ни один нормальный командующий армией или фронтом не запишет в дневник свой же короткий приказ. Это дело начальника штаба — он этот приказ готовит, командующий подписывает, и все уходит по адресам и откладывается в сейфе начштаба... Итак, второй источник в книге — приказы. Они помогали вспомнить обстановку — где противник, где наши части, какие именно, и т.д. Этот второй слой книги характеризуется длинными, обстоятельными записями: где, что, как. Ну вот: 15 июля 43-го года — численность войск фронта. Да он себе никогда бы этого не записал в настоящий дневник — это военная тайна! Трибунал! Но уже после всех событий почему бы нет: И это совершенно точно штабные документы.

Наконец, есть самый главный слой, на который сегодня и клюют все читатели этой книги, — оценочный. Оценки Сталина, Жукова, Хрущева. Здесь и подлинные его оценки, первоначальные — такие, как он записал о Мехлисе и Булганине. Почему важны эти две фигуры? Мехлиса, бывшего начальника ГлавПУРа, потом члена военного совета нескольких фронтов, в армии ненавидели все! Прочтем дневники Симонова о керченской операции: какими только эпитетами он его не награждает! Действительно, партийный чиновник ничего не понимал в военных делах, полез командовать, наломал дров, вызвал гнев и возмущение кадровых военных. Булганин тоже горел несколько раз. Эти две личности, с точки зрения командующих фронтами, армиями, заслуживали резко негативных оценок. Но! Скажем, стр. 257 — как пишет Еременко про Мехлиса? «В 15 часов поехал на учения. Мехлис, узнав о предстоящих учениях, сказал, что поедет туда обязательно». Никаких оценок — хороший он, плохой. Так же нейтрально и о Булганине.

Перейдем на личности

— А эпизод, когда Еременко спрашивает Сталина, кто виноват в посадках начсостава, и тот отвечает: «Ворошилов, Буденный, Мехлис»?

— Сейчас дойдем. Когда Еременко углублялся в работу над своими воспоминаниями на основе действительных дневников и штабных документов, он туда вводил характеристики людей. Но кого? Прежде всего Верховного Главнокомандующего, человека, которому он подчинен напрямую как командующий фронтом. И совершенно явно, что основная доля описаний Сталина, встреч с ним, характеристик прописана задним числом. Когда он с ним работал, то выдавал панегирик Сталину. Скорее искренний. И только в двух местах содержится негативная оценка Сталина — стр. 130-132 и 145. Но это сделано на следующем этапе работы над текстом, уже после смерти Сталина. А может, и после ХХ съезда. То же самое происходит с оценками Хрущева. Посмотрите стр. 133, 135 — какой негодяй у него Хрущев, какой мерзавец!

— Сталин в телефонном разговоре с Еременко говорит: «Гоните это г:, чего вы держите его у себя?» — а тот отвечает, что это не его компетенция. И позже Еременко подытоживает, что так он Хрущева спас.

— Это было написано до того, как Хрущев стал одним из руководителей страны. А после 1953-го или чуть позже появляется восторг при посещении им Киева — как Хрущев его встретил, как, несмотря на занятость, водил по городу...

— В свете такой чехарды времен и знаков как же на самом деле складывались разговоры со Сталиным?

— Очень интересное место из его описаний разговоров со Сталиным — то, что написано о Склянском, стр. 362. Тут надо вспомнить, что Эфраим Маркович Склянский до революции был помощник провизора, то есть мальчиком на побегушках. А в 1918-м становится правой рукой Троцкого, его замом по Реввоенсовету Респуб-лики. Много он понимал в военных делах? Да ничего! Сталина, наркома по делам национальностей, еще в 1919-м невзлюбили Свердлов и Троцкий, и они его все время отправляли на фронты как члена Реввоенсовета. И в этом качестве он обязан был подчиняться Склянскому. Сталин это переносил с трудом, на протяжении всей гражданской войны писал Ленину просьбы об освобождении его от военной работы, потому что у него хватает своей, гражданской. И всякий раз эти просьбы либо оставляли без ответа, либо отвергали. Всю Гражданскую Сталин просидел на фронтах вынужденно. Но там-то, общаясь с царскими генералами, которые воевали в Красной армии, он и постиг азы военного искусства. Он не мог командовать ни армией, ни фронтом, но понимал, что хорошо и что плохо. Упоминание о Склянском — без сомнения, одна из подлинных записей Еременко.

Неслучайно он ссылается на книгу посетителей кремлевского кабинета Сталина, где по часам отмечено, сколько раз здесь был Еременко, сколько он там просидел. Записей разговоров никто там не вел — Еременко потом мог только вспоминать характер разговора, чтобы восстановить его. И, как это всегда бывает, суть была точной, а детали — кто что сказал — могли быть придуманы спустя годы. Но подчеркиваю: негативные высказывания мы находим всего лишь в двух местах. Еременко был заинтересован в том, чтоб его книгу издали, он был уже опытный царедворец и прекрасно понимал, куда подул ветер после 1956 года. Но эти позднейшие вписывания не определяют характера книги, не делают ее антисталинской.

А что он думал о товарище Жукове?

— Пассажи про Жукова особенно будоражат публику...

— Уверен: весь негативный материал о Жукове был написан после 1948 года, когда Жукова отправили в Свердловск командовать Уральским военным округом. Почему не когда Одесским? Маленькая деталь: когда в 47-м Жукова отправили в Одессу, это был очень важный военный округ — тогда ожидали большого конф-ликта на Балканах. В Греции шла гражданская война, Тито активно помогал греческим партизанам, собирался отправить в Грецию свои войска. А Грецию официально опекал Трумэн, поэтому ему в Афинах и памятник стоит. Снабжал правительство и войска оружием, специалистами. Сначала англичане это делали, потом выдохлись, их сменили американцы. И в Москве, в Кремле ожидали возможной войны на Балканах в любой момент. В случае начала войны Жуков должен был командовать гигантской группировкой, бросив ее в Грецию против греков, американцев, англичан — всех. Одесса не была понижением!

Понижением стал перевод в Свердловск. И вот тогда-то Еременко и вспомнил старые обиды. Он наверняка полагал, что Жуков уже не поднимется, потому и погулял по нему вволю. И был в этом не одинок. Мало кто любил Жукова за его нетерпимый характер, злопамятность. За то, что он учинял в 41-42-м, когда выезжал на фронт: видел панику, неразбериху — мог достать пистолет и тут же расстрелять командира, не особо вникая в детали. Вся армия знала об этом. А те, кто командовал армиями и фронтами, знали и иное: победы Жукова на фронтах — большое преувеличение.

— А как же Халхин-Гол, 39-й год?

— Надо вспомнить, что командующим-то объединенными советско-монгольскими войсками был генерал Штерн, а Жуков командовал только частью этих сил. Во-вторых, важным обстоятельством подписания советско-германского договора 1939 года было требование к немецкой стороне, чтобы они надавили на японцев. В Монголии мы добились прекращения борьбы дипломатическими маневрами, а не только силой оружия.

Или вот еще штрих к портрету. Говоря о взятии Берлина, у нас вспоминают, как Жуков придумал направить на позиции врага тысячи прожекторов. Но мало кто знает, что первыми такой прием использовали японцы на Халхин-Голе. А Жуков это запомнил и повторил. Осуждать за это нельзя, в армии все не ново. Но и приводить как пример военного гения тоже не стоит.

Обида — движущая сила...

— Так почему же в Сталинграде Сталин с ним так поступил? Четыре месяца держать оборону города Еременко был хорош, а как освобождать его — оказался негож?

— В Сталинграде сошлись несколько гениальных генералов. Пока оборонялись, они все тянули лямку. А как замаячила грандиозная победа, каждому захотелось авторства. И все разногласия между Жуковым, который был в Сталинграде только представителем Ставки, и Рокоссовским, Еременко, Чуйковым только этим и объясняются. Победа на многих не делится...

— Получается, прав Еременко: дело в интригах?

— Конечно. Как и везде. Ведь через всю эту книгу Еременко красной нитью проходит его обида за то, что все уже генерал-полковники, а он все еще генерал-лейтенант. И орден Победы всем дали, а ему нет. Все становятся маршалами, а он генерал-полковник. И эта его обида как человека справедливая. Но почему его не повысили, нам не дано знать. Нужно быть в то время в Ставке, они все там интриговали.

— С другой стороны, Жукова Сталин недолюбливал, а с продвижением у Георгия Константиновича все в порядке?

— Сталин нашел в Жукове идеального выразителя принципа беспрекословности исполнения приказов — на чем стоит армия. Знал: пошлет Жукова — и тот умрет, но заставит выполнить то, что решено.

— Еременко говорит про Жукова: это, мол, такая гнида, что если не будет в пять-шесть раз перевеса, он ни в какое сражение никогда не ввяжется.

— А Жуков ни в какие операции до этого и не ввязывался. Он же был заместителем Сталина. Для того чтобы выезжать на фронт и добиваться осуществления решений, принятых в Ставке. И только когда уже пошел поход прямо на Берлин, вот тогда он вылез командующим фронтом. Только тогда. Вообще до Сталинграда про него мало кто и слышал. Перелистаешь газеты за полтора года войны — «Правду», «Красную Звезду», — увидишь кого угодно по двадцать раз, Жуков если и мелькнет, то раз или два. Смысл работы командующего — в наведении строжайшего порядка и дисциплины. И с этой точки зрения то, что делал Жуков, было необходимо и для армии, и для Победы. Не будь его, был бы кто-то другой.

— На какие детали в книге вы еще обратили внимание?

— Очень хорошо, что у Еременко здесь говорится о знаменитом приказе «Ни шагу назад!» лета 42-го, и о создании заград-отрядов, и о штрафных ротах и батальонах. В сноске указывается, кто попадал в штрафбаты: те, кто нарушил воинскую дисциплину, — занимались мародерством, рукоприкладством, не подчинились приказам... А дальше Еременко рассказывает о введении уже в 44-45-м годах строжайшего наказания вплоть до расстрела за мародерство, грабеж и т.д. Ведь у нас с таким удовольствием смакуют, как наши солдаты якобы изнасиловали всех немок и австриячек — и вообще всех подряд. С помощью таких вот жестких мер — до демонстративных расстрелов перед строем — порядок в войсках быстро навели.

— А как интересно у него об обыске багажа, когда он поехал из Львова в Новосибирск...

— Здесь Еременко покривил душой — он отлично понимал, почему обыскивали вагон с его багажом: тогда чуть ли не еженедельно на секретариате ЦК разбирали случаи мародерства генералов — тащили трофейное имущество в немыслимом количестве. И поэтому вполне естественно, что, когда едет командующий фронтом и отдельно идет вагон с его вещами, нужно заглянуть. При этом Еременко знал об этом, потому что тут же закрытыми приказами извещали всю армию о снятии такого-то и такого-то за то-то и то-то и об отдании под трибунал. И на следующей странице он сам пишет о том, что вытворяли отдельные генералы — Осляковский, Широбоков и другие...

Да, в этой книге много прелюбопытных деталей, которые были в разное время Еременко записаны. Не в дневниках, а когда он стал готовить черновики своих будущих мемуаров, частично изданных. Эти детали становятся сегодня интересными для понимания войны.

 www.trud.ru/article/08-05-2013/1293303_vesti_dnevn...e_kategoricheski_zapretit.html