Секроб увидел стелящийся к Кейтре поток. Мощный удар когтистой лапы заставил это сморщиться и сжаться и тогда он подтянул его к себе единым вздохом могучей груди. В его когтях оно открыло то, что было похищенно ночью и днем. Что стало единым, до того будучи разъеденено непремиримыми противоречиями, что не могло быть соеденено ни в одном живущем на земле, а если и соеденялось, то в клубок, разрывавший человека изнутри вспышками безумия. Секроб сжимал его в длинных когтях, втягивая в себя силу. Он поглотил его, ощутив с приливом силы далекий отголосок гнева, что пришел с севера. Он смял остаток, бросил его далеко на юг и начал высматривать другую жертву, слепую в подчинении надстоящим.
Оно было любопытно и неразумно, попадая в тигли колдунов, что пытали его, вызывая к жизни ложь, запечатлеваемую в словах и сокрытую, то ли от ненависти к остальным, то ли в тщеславии, что было зыбким в покое и требующем каждодневных жертв, будучи чудовищем оно поедало пришедшее из свежей телесности рассвета и растворялось в его гибкости, уносилось в закопченные десятилетиями традиции хода, предназначенных для поддержания чистоты в средоточиях мысли. Оно цеплялось за грубую кладку и выползало на свет, чтобы сбежать из этих лабиринтов, что когда-то оно само и породило, пройдя здесь во времена дедов и прадедов, таких же неутомимых в деле срывания кожи, игры, казавшейся ее творцам незлобной и полезной и чертили они знаки, твердыми стилами вдавливая красные пятна в шкуру пергамента, поддатливого и мягкого. Безумцам и тем, кто был упорен в своем деле оно открывало части себя, что становилсиь ближе, желаннее и страшнее, эти изгибы и выпуклости, прикасаясь к которым они чувствовали трепет и страх одновременно и из этого страха они могли избавиться только придав подобие ритма чудовищу, что вечно менялось. Шесты паломников. Стила мудрецов. Резцы скульпторов и каменщиков. Кисти художников. Они преследовали вечнотекучесть, яростно и самозабвенно вбивая в нее свои гвозди, стремясь навсегда задержать это в своей власти. Они краснели от натуги и напряжения, пуская в пепел десятилетия жизни, в войнах между собой и в единой войне с тем, что вечно ускользало от них, оставляя только пустоту расслабленных членов. Взгляд суживался, сходя до узости внимания на чем-то одном, что приводило в действие работу тела и головы. Они вырывались из оков того, что было создано предками, поскольку новые формы не могли вместить вновь притекшее из яркого разгоряченного полдня. Они вырывались, чтобы в мгновенном вздохе горячего воздуха воссоздать стены, что спрячут прекрасноловкого зверя на несколько лет в их клетки, но дети их будут недовольны пустотой символов и надписей. Не будучи в состоянии ощутить дни отцов, лишь только дела рук их, что есть тени.
И только один из них, проснувшись однажды утром поймет, что тщетность порождает боль и радость и более ничего. И все, что вышло из рук твоих уже больше не твое и ничье и уйдет оно с детьми зари к отцу своему на север, где каменный Столб соеденяет воедино небо и землю.



Секроб видел их пути. За некоторыми он следил столетиями, делая отметины на дорогах, где они прошли и протащили за собой тысячу глупцов. Где поток, вызвавший их к жизни, добавлял в них силу или отбирал ее. Где они оседали навечно, и усыхали, становясь шрамами старых войн, на которых внуки победителей пили вино с внуками побежденных. Он мог бы быть их повелителем, как он был повелителем потоков, не будучи их отцом, он прямил и искривлял их пути. Он помнил места их рождений. Там оставались следы сгоревших дотла дней и ночей, следы ярких вспышек. Сгоревших с мыслью о том, что творимое вечно и пребудет. Что клеймо имени создателя продлит жизнь его. Он размышлял о том, что Создатель, которого видел Тараг за Вратами Пронтары, не оставил на своем изделии клейма и люди тщетно ищут Отпечаток Его Перстня. Они же, тщеславные, хотели сделать то, чего не смог сделать Создатель. Или не захотел, зная, что клеймо все равно будет смыто временем и местом и будет дано новое.
Они плодили детей, незаконных, наследников, благословенных и случайных. Те разбредались по миру, творя боль и радость, что есть одно и тоже в хладносиних глазах того, кто сидит на Сторожевых Башнях. Так было во времена его юности, так было в последние дни правнуков и так это теперь. Все осталось по-прежнему. Лишь немногие смогли возвысится над потоком и уйти, но не познать его. Они далеко. Там, где нет смерти и не слышны стоны, кроме скрежета собственных зубов. Он тоже скоро будет там. сроки исполнились. Красная Луна взошла и он должен исполнить свой долг. После которого - путь к собратьям, ушедшим за Канву и Прилежащее.

Он чувствовал, как слабнут связи, соеденявшие его с тысячами древних и юных, тех, что были принесены с Островов и теми, что были созданы век назад. Тюрьмы пустели. В подвалах и залах просыпались те, кто казался все эти века мертвыми. Вскоре они, вместе с живыми, пойдут сюда, к краю земли, чтобы пересечь пограничную гряду и уйти к местам, где одни были порождены, а другие - повинуясь тайному закону, бывшему еще до их рождения в час одиночества человеческого. Они будут нести хаос, увеличивая силы потока, кружащего путь свой вокруг земли. Живые будут видеть в этом усилившемся вихре знаки богов и новую надежду. Будет так.

Когда он насытился, его взгляд стал осторожен в поиске того, что было так же старо, как и он сам. То, что всегда было трудно найти, но он чувствовал его, как чувствуют воспоминания, больше кожей, чем рассудком. Оно пряталось в пещерах глубоко под землей и черных лесных чащобах и корни вековых деревьев гнили от того, что оно вырывало под ними свои запутанные норы. Бледный червь земли, впитавший ее соль. Ее темную суть, ее кровь, как кровосос, который только отбирает. Темные бездны глаза твои. Он нащупал тварь и ударил неожиданно. Оно попыталось вырваться, но тень хозяина, бывшая глубоко в памяти, хлестнула бичем.

Секроб вытянул из нее почти всю силу, оставив только голод и ненависть ко всему живому. Теперь оно должно было покинуть свое логово и выйти на охотничью тропу. Оно попыталось вырваться еще раз, но на этот раз взгляд, пронзительный как две иглы запечатлел в ее памяти того, кто должен был погибнуть. Секроб ослабил хватку. Издав вой, оно наконец ощутило свободу.

Секроб легко поднялся в воздух, оглянулся и увидел как пыль, повисшая в воздухе, обретатет черты его фигуры. Идол снова был на месте, но уже пустой. Хнуфт тяжело взмахнул крыльями и полетел в сторону Сеоджа, первого острова, что высился вдалеке, на пока еще безжизненных просторах Кейтры-Хокзус.